Доче и Отцу

Доче
1
Привет. А знаешь ты, что я
О многом в жизни сожалею
И не могу простить себя,
Что был тогда окутан смертью.

Как был я одержим войной,
Шёл, всё вокруг испепеляя,
Чрез гибель, ненависть людей,
Свою жизнь сам уничтожая.

Не думал ни о чём тогда,
Когда бросал свои гранаты
В дома, расстреливал людей
С своего родного автомата.

Тогда я даже не молился,
Моим каноном был устав,
И помню, как-то раз напился,
Аж слёзы потекли из глаз.

Мне просто спьяну показалось,
Твой образ нежный и родной,
То ль плачешь ты или скучаешь,
То ли смеёшься надо мной.

Прости, но как пришёл в себя я,
Забылся тут же о тебе,
В моих глазах горело пламя,
И вспомнил сразу о войне.

Прости, дочь, так бывает в жизни,
Твоих надежд не оправдал,
Не видел, как ты подрастаешь,
Войне служил, потом бухал.

И вот теперь всё понимаю,
Когда остался вдруг один,
Нет, я не плачу, не страдаю,
Наверно, в жизни не любил

Отцу 
2
Отец, я помню твой портрет.
Тот глянцевый квадратик в старой раме,
Где ты еще не знаешь слово «нет»,
Смотря на мир пустыми небесами.
Там двадцать лет, казенный камуфляж,
Улыбка, за которой спрятан ужас.
Я столько раз брала его — он наш,
Но для меня всегда был самым чуждым.

Ты пишешь: «не любил». Прочти меж строк.
Любовь была. Но выжжена войною.
Она легла осколком под висок
И проросла безмолвной тишиною.
Когда ты пил, когда смотрел во тьму,
Когда кричал приказы серым стенам —
Ты просто отдавался не тому,
Кто стал твоим единственным рефреном.

Не думай, что тебя я не ждала.
Ждала. До боли стискивая шторы.
Я календарь по числам берегла,
Читая между строчек приговоры.
Я рисовала платья и фату,
Пока ты там бросал свои гранаты.
Но эту девчоночью мечту
Развеял ветер с плаца и санбата.

Теперь мне тридцать. У меня свой дом,
Своя работа, правила, привычки.
Мы так похожи профилем, лицом,
И той же нервной сломанной кавычкой
В конце любой написанной строки,
Где нужно ставить точку или чувства.
Мы оба безнадежно далеки
От самого простого — жить искусство.

Прости? Зачем? В том слове нет нужды.
Твой пепел грел меня десятилетья.
Мне не хватало лишь твоей спины,
Чтоб знать, что есть надежные столетья.
А ненависть… Ее здесь тоже нет.
Есть только правда взрослого ребенка:
Ты выбрал смерть тогда, увидев свет,
И сделал жизнь мою пустой воронкой.

Ты говоришь, остался вдруг один?
Нет. Ты свободен. Наконец-то дома.
Среди своих расстрелянных картин,
Под крышей из бетона и картона.
А я привыкла. Я давно живу
Без права ждать, надеяться и злиться.
Я берегу твою живую синеву
В моих глазах. На старенькой странице.