А ты знаешь чем пахнут стихи?
Они пахнут ромашковым чаем
Или как лесные черные мхи
С легкой ноткой горьковатой печали.

А по цвету они как море
Хмурое, темное перед грозой.
А на вкус они как горе,
Омываемое соленой слезой.

А на ощупь они как лезвие
Тронешь — сердце пронзает боль.
А поэты по этому лезвию
Из букв вам выводят истину-смоль.

Стихи пропитаны безмолвным рыданьем.
Их творец боль запечатал меж строк.
Каждая строчка по сути страданье.
Каждый поэт по сути пророк

Город занят собой.
В сизой дымке потоки ревущие,
Пешеходы спешат и теряются в шуме слова...
Ветви старых деревьев, как будто ресницы, опущены
И уже запылилась, едва показавшись, трава...
Год за годом летит, перемены верша незаметные,
Создавая пейзажи из редких удач и потерь,
И хотелось бы нам, чтобы краски там были лишь светлые,
Только где же такие картины увидишь теперь…
Мы на небо глядим, позабыв о заботах, внимательно,
А над городом царствует вечер, листву шевеля,
И уверены мы, где-то есть, где-то есть обязательно
В бесконечном пространстве другая планета Земля,
Там среди океанов плывут континенты цветущие,
Над хрустальной Невой Петербург утопает в садах,
И неведомо как, только люди, в том мире живущие,
Позабыли давно о болезнях, войне и слезах...
Я приеду туда, у судьбы испрося позволения,
Обменяв все проблемы на синий волшебный билет,
И от солнечной радуги взяв наугад направление
Отыщу я худого парнишку пятнадцати лет
Я узнаю его по глазам и учебнику физики,
По улыбке и тысяче прочих знакомых примет,
Поболтаем немножко о книжках, девчонках и лирике...,
От него я себе передам долгожданный привет.

Каково находиться рядом?
Давай встретимся с тобой за углом,
Я удивлюсь твоим новым нарядам
И вспомню о них перед сном.

Ты будешь одета в платье,
В туфли и белый нимб,
Я — буква из слова «распятье»,
Для второй встречи не будет причин.

Ты в темноте не увидишь факел,
Я не замечу его по утру.
Ты навеки мой любимый ангел,
Я скоро к тебе приду.

А помнишь все те былые дни,

Моё детство – не сказка, не сон,

Ветер трепал листья,
Поднимает их наверх,
Как будто играет с ними,
Поднимал пыль с земли.
Ветер куда-то летит?
Встречать богомольца после смены,
Только вода спокойствие сохраняет при встрече.
Старый клён стоит на одной ноге, шатаясь.
Листья будто пели, создавая мелодию.
Чёрная завеса ночи опустилась на землю.
Огонь лезет в ветку, и разожглась печь.
Из печной трубы пошёл дым,
Согревая попутный ветер.
Теплый ветерок летит мимо домов,
Каждая дверь как будто смотрит на него.
Тьма пробиралась по улицам,
Поглощая весь свет.
«А зачем?» — задал вопрос ветер.
А в ответ только пустота и тоска. 
Буйный набег совершил ветер 
На старые и ветхие дома...

Молчание давит,
Забирая собой в даль, причиняя боль.
Как цепи, которые сковывают
Нас по рукам и ногам,
Жаждая крови или криков.
Сколько ни выдавливай слова, 
Ты немой для глухих.
Как тьма, которая поглощает, но не возвращается,
Только усугубляет сильнее.
Страх для людей норм.
«А то что ли?» — норма?
Сколько же людей погибло
В пустоте криков и слёз.
Ведь даже сам бог спускался,
Но его предали и убили, распяв.
Мария плакала, держа сына, 
Ведь из 13 учеников Иуда всё затеял.
Кровь пролита, её не собрать.
Плоть прогнила, ей не вернуть былую форму.
Как говорил Иисус:
«Моя кровь — это вино».
«А хлеб — моя плоть». 
Он хотел, чтобы люди знали и верили в лучшее

Я почти, как Пьеро — в тишине,
Улыбаюсь, когда внутри темно.
И прячу печаль на своём лице,
Чтоб никто не заметил, как порой мне тяжело.

Я почти, как Пьеро — один,
Хоть вокруг меня тысячи лиц.
Каждый кажется кем-то любим,
А мне только слышится шорох кулис.

Я почти, как Пьеро — один среди всех,
Мне знакомы и сцена, и тёмный кулисный зал.
Я научился скрывать свой унылый оскал,
Хотя сам давно уже плакать устал.

Я выхожу на холодную сцену,
Где фонари прорезают сумрачный зал.
И, вопреки всему сокровенному,
Я улыбаюсь, как будто об этом и мечтал.

Я почти, как Пьеро — в белом наряде,
С лицом, на котором застыла печаль.
Мне говорили: «Ты здесь не кстати»,
А я лишь смеялся, скрывая свой страх.

На мне светлый костюм, как хрусталь,
На щеках — две немые слезы.
Мне бы прочь убежать, но мне жаль,
Оставлять за собой эти грёзы.

Я почти, как Пьеро — смешон для толпы,
Потому что грусть здесь считают слабостью.
Я надеваю улыбку поверх темноты,
Называя свою боль нелепой случайностью.

Я почти, как Пьеро — являюсь шутом,
Для того, кто не знает печали.
Я смеюсь, чтоб люди капель соли не видали,
И горе моё никак не узнавали.

Я почти, как Пьеро — всех смешить научился,
Хотя самому мне давно не смешно.
И каждый мой промах, что шуткой прикрылся,
Лишь глубже скрывает душевное дно.

Я почти, как Пьеро — говорю невпопад,
И никто не пытается вслушаться в голос.
Привык прятать правду за остроумием нелепым,
Но никто не заметит, как сердце расколото.

Я почти, как Пьеро — ведь я тоже привык,
Улыбаться тогда, когда хочется плакать.
И прятать за радостью растерянный крик,
Чтоб никто не заметил, как страшно мне падать.

Я почти, как Пьеро — мне проще молчать,
Чем снова кому-то довериться честно.
Ведь легче улыбку на маске держать,
Чем знать, что тебя снова бросят бесследно.

Я почти, как Пьеро — иду по сцене,
Где каждый актёр знает собственный текст.
А я потерялся в чужой перемене,
Не зная, где правда, а где лишь спектакль.

Я почти, как Пьеро — мне хлопают вслед,
Когда я изображаю некое веселье.
Но стоит погаснуть последнему свету —
Я остаюсь один наедине с безмятежностью.

Я почти, как Пьеро — смотрю в пустоту,
Где когда-то мне виделся солнечный свет.
Я ищу там утра дивную красоту,
Но рассвет почему-то приходит всё реже.

Я искал среди звёзд свой ответ,
Но они промолчали устало.
И тогда я спросил у планет:
«Почему мне любви было мало?»

Я почти, как Пьеро — был влюблён,
В то, чего мне нельзя было видеть.
Моё одно простое желание — всего-то сон,
Которое меня и научило ненавидеть.

Я почти, как Пьеро — верил словам,
Что любовь не исчезнет, что дружба навек.
Только время расставило всё по местам,
И от близких порой остаётся лишь след.

Я почти, как Пьеро — я ждал Коломбину,
Но понял однажды: она не придёт.
И даже упование, казавшееся сильным,
Уходит бесшумно, когда надоедает ждать.

А Мальвина? Она далеко,
Её имя давно стало эхом.
Я ждал её тихо, легко,
Хоть надежда давно стала пеплом.

Я почти, как Пьеро — и в этом мой крест:
Любить то, что мне никогда не принадлежало.
Я строил из грёз хрупкий маленький мир,
Но утро пришло — и его не осталось.

Мне казалось: вот-вот — повезёт,
Вот сейчас занавес приоткроют.
Но за каждым чаяньем — уход,
И меня снова во тьму уводят.

Где-то там, за тяжёлой стеной,
Арлекин продолжает смеяться.
И, возможно, ему не дано,
Понять, каково — одному оставаться.

Я почти, как Пьеро — среди ярких огней,
Мне почему-то особенно холодно.
Чем больше вокруг незнакомых людей,
Тем сильнее становится чувство бездомности.

Но порою, когда тишина,
Опускается в зал осторожно.
Я смываю свой грим у окна,
И смотрю на себя — мне тревожно.

Потому что под слоем белил,
Нет того, кто когда-то смеялся.
Тот мальчишка куда-то уплыл,
А другой на его месте остался.

Я почти, как Пьеро — вроде и пустой,
Но внутри ещё теплится что-то.
Может, маленький луч золотой,
Может, вера в счастливый исход.

Только кто-то погасил фонари,
И теперь мне не видно дороги.
Я зову: «Погодите, смотрите!» —
Но уходят последние ноги.

Я почти, как Пьеро — я привык,
К ожиданию, боли, разлуке.
И мой самый печальный двойник —
Это я в отражении тусклом.

Я почти, как Пьеро — но дело не в нём:
Он просто придуманный кем-то герой.
Наверное, каждый, кто ночью один,
Хотя бы немного становится им.

Я почти, как Пьеро — но, может быть, зря,
Я так долго считал одиночество участью.
Ведь даже разбитая кукла порой,
Способна поверить, что создана к счастью.

Если завтра погаснет мой свет,
И закроется занавес снова.
Я оставлю на сцене куплет —
Не про ликование, а просто про слово.

Это слово «помнить». Ведь даже Пьеро,
Иногда забывает о роли.
И, снимая смешное лицо,
Понимает: что он плакал невольно.

Я почти, как Пьеро — но живой,
Хоть давно не надеюсь на чудо.
Да учусь быть самим собой,
Даже если себя я позабуду.

И если когда-нибудь исчезнет мой грим,
И сцена погаснет, и стихнет народ.
Я выйду из роли — уже не Пьером, а человеком живым,
Который устал притворяться, что боли не знает.

А если спросить: «Кто ты теперь? — Пьеро?» —
Я тихо отвечу, взглянув в сумрак:
«Я был им почти… но однажды понял одно:
Не всякая грусть — это жизнь, и не всякая маска — судьба».

И когда занавес упадёт,
Никто не услышит моё имя.
Только знакомый образ улыбнётся —
И исчезнет во тьме за кулисами.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)

Там нет ни слов, ни рассуждений,
Там только ты и пустота.
Там нет ни времени, ни мнений,
Там только ты и немота.
Там нет ни бога, ни закона,
Там только ты и тишина.
Там ты — не роль, не часть, не зона,
Там ты — всего лишь сам. До дна.

По ту сторону философии
Не спрашивают «для чего».
Там просто есть. И это больше,
Чем все слова, чем вещество.
Там нет ни логики, ни смысла,
Там только свет или ничто.
Там ты не прячешься за мыслью,
Там ты — не тот, кто был. А кто?

Ты там — как камень, как молитва,
Как тот, кто вышел из себя.
Ты там — не бой, не поле битвы,
Ты там — не я, не ты, не я.
По ту сторону философии
Есть только то, что не сказать.
И если ты дойдёшь до этого,
Ты перестанешь всё искать.

 

Мне говорят: Что ж грусть в стихах?
В них нет ни солнца, ни улыбок
А я пишу при свете лжи,
Среди предательств и ошибок.
Мне говорят — Пиши о счастье,
О том, как мир красив и свет.
А я дышу сквозь боль, ненастье,
И жизнь мне дарит лишь рубец
Меня ломали, гнули, жгли,
Играли мной, как лодкой на волне
В душе — осколки от любви,
А вы хотите рифмы?
Нет!
Какое сердце — те и строки.
Какая жизнь — такой и слог.
Не ждите радости в потоке,
Коль сам поток — сплошной порог.
Я не умею лгать в тетради,
Писать фальшивый позитив.
Мой стих — как шрам, он честен, знаешь
Он — мой единственный мотив.
Так что прости, что грусть в страницах
Что ночь в глазах, а не рассвет.
Меня учили не сдаваться,
Но не учили — как без бед.