Я бы хотел вам пожелать —
Побольше радоваться,
Поменьше скрепеть зубами,
Выгнать чертей из под лавочки,
Возглавить толпу,
Забуриться поглубже в землю,
Поймать Неуловимых мстителей,
Записать тайну из видения,
Почесать затылок,
Испытать что-то новое.

И себе этого же пожелаю.

Расфуфырена мамзель 
До нельзя. Что значит можно
Попрыгунье-стреказе
Быть весьма неосторожной.
Изучают пауки
За столами баров злачных 
Жертву. Дама вопреки 
Спирт наяривает смачно.
Не страшат мамзель никак 
Кровожадные мутанты.
Добавляют яд в коньяк
Комары-официанты.
Предсказуем результат
Той развратной карусели.
Если вдруг не расчленят,
Крылья-то помнут мамзели.
Оказавшись за чертой,
В мире гумуса и гнуса
Расставаться с красотой
Всем приходится. Что грустно.
По извилистой стезе —
Трассы рытвины и мели —
Предстоит пройти мамзель,
Став жемчужиной панели.

Угасший свет в глазах твоих потух,
И голос твой, что был мне как отрада,
Теперь звучит лишь скорбью, словно слух
Оторван от надежды, где лишь надо
Искать утешение в былой мечте.
Не верю больше в светлое «когда-то»,
И сердце, будто вечная зима,
Застыло в тишине, не знает злата,
Что грело нас, окутывая тьма
Сомнений, что теперь навечно тут.
И нет пути назад, к твоей улыбке,
Не встретить мне твой взгляд, такой родной.
Лишь эхо слов, как горькие ошибки,
Звучат во мне, играя роль чужой,
Несущей боль, без проблеска огня.

Не в пышных храмах, не в молитвах громких,
Не в золоте, что прячешь за замком,
Рождается бессмертье в человеке,
А в том, как он встаёт, сражённый злом.

Ты не рождён ни богом, ни пророком,
Ты просто прах, что дышит и идёт.
Но если ты в себе переступаешь
Предел возможный — божество встаёт.

Весь мир — лишь сцена, мы на ней — актёры,
И каждый роль свою играть спешит.
Но можно выйти за пределы сцены,
Сломав в себе и страх, и ложный стыд.

Пройди сквозь тьму, сквозь холод и отчаянье,
Отбрось сомненья, словно старый хлам.
Стань тем, кем ты не смел мечтать быть даже,
И небеса внемлют твоим мольбам.

Ведь каждый, кто в себе нашёл ту искру,
Кто шёл вперёд, не падая во тьму,
Становится бессмертным в этом мире —
Не богом свыше, а богом самому себе.

Он отвернулся от немых богов,
От их любви, что пахла кандалами.
Искал свободу среди пьяных снов,
Но оказался меж двумя мирами.

Он пил вино, чтобы забыть их суд,
И проклинал закон, что душу давит.
Но боги — глухи. Боги не спасут.
Они лишь наши судьбы тихо правят.

Толпа кричала: «Богохульник! Бей!»
И камни в спину падали, как грозы.
А он стоял среди слепых людей,
Их грязный суд не принимал угрозы.

Он падал, но вставал, ещё живой,
Он шёл вперёд под градом нареканий.
Он не сдавался, стиснув зубы, но
Его сломил не камень — бремя знаний.

А мать, что телом прикрывала от камней,
Смотрела в небо, взгляд её был тверд.
И в этой жертве, в этой тишине,
Был суд страшней, чем весь жестокий мир.

Там миллиарды нейронов в тиши
Плетут узор из боли и идей.
Там рождается весь этот мир,
И там умирает память всех людей.

Он — как лабиринт без выхода, без дна,
Где каждый шаг рождает новый путь.
Он — как вселенная, что нам дана,
Чтоб в ней себя хоть как-то развернуть.

Он помнит первый детский смех,
И горечь слёз, и горечь первых встреч.
Он знает всё: и то, что было грех,
И то, что мы не сможем уберечь.

Но он же — пленник, заперт в черепной,
Он видит мир лишь сквозь туман костей.
Он ищет смысл в суете земной,
И не находит истинных путей.

И в этой бездне, в этой тишине,
Где свет и тьма ведут свой вечный спор,
Мозг ищет Бога — и находит вне
Себя. И в этом — весь его позор.

Ике пролив, ике су юлы,
Аларны берләштерә бер хис.
Босфор белән Дарданелл арасында
Безнең тарих, безнең язмыш яши.

Анда дулкыннар күккә күтәрелә,
Анда кораблар йөзәләр төннәр.
Анда кешеләр мең еллар буе
Юл эзлиләр, өмет һәм хыял.

Босфор — ул Европа һәм Азия,
Арасында асылынган күпер.
Дарданелл — ул тарихның капкасы,
Анда узганнар — барысы да сер.

Анда җилләр исә, анда сулар шаулый,
Анда вакыт акрын гына ага.
Бу проливлар — безнең дөньяның
Ике яклы бер мәңгелек капка.

Без карап торабыз аларга,
Без аңлыйбыз: дөнья бер.
Босфор һәм Дарданелл — ул безнең
Бер йөрәк, бер сулыш, бер җыр.

Where the Thames flows heavy and slow,
Where the fog hides secrets of the night.
There's a city where the old ghosts go,
And the neon paints the dark with light.

In the shadow of the ancient towers,
Where the bankers and the beggars meet.
Time is measured in the quiet hours,
And the rhythm of the crowded street.

There's a pub on every corner, warm and loud,
Where the lonely find a place to hide.
In the rain, beneath the greyest cloud,
There's a heartbeat that the stones confide.

From the palaces to the darkest alley,
Where the stories of a thousand years are told.
In this city, every soul is a valley,
Full of memories that never can grow old.

So I walk these streets of stone and rain,
Where the past and future softly blend.
London holds both ecstasy and pain,
The beginning and the final end.

Мой Друг, мне тяжело об этом говорить,
Но сердце рвётся, и молчать нет силы.
Позволь мне душу настежь отворить 
Как в осень сад, где всё давно остыло.

Я знаю: ты почуешь за версту
Тот горький ком, что в горле застревает.
Я в этой боли, словно на посту,
Стою, а жизнь вокруг не замечаю.

Мой Друг, прости, что тень ложится ниц
На наши дни, что были прежде ясны.
Но между нами нет теперь границ
И это значит: мы с тобой причастны.

Мне тяжело, но легче от того,
Что ты не спросишь: «Что с тобой? Ответь же!»
Ты просто рядом — больше ничего,
И оттого молчанье наше реже.

Быть может, я скажу не всё сейчас,
Быть может, слов ещё не отыскали.
Но ты услышь сквозь тишину и в час,
Когда мы оба от бессилья таем.

Мой Друг, держи меня — не отпускай,
Как берег держит пенящее море.
И если я сорвусь в бездонный край,
Ты стань тем светом, что рассеет горе…

Он был скалой. А я — ростком у края,
что тянутся к светилу сквозь гранит.
Он говорил со мной, не отпуская
руки, что твёрже камня и теплей молитв.

Я помню руки — трещины и жилы,
мозоли, словно древние холмы.
В них было всё: и буря, и горнило,
и нежность, что скрывали вглубь зимы.

Он нёс меня на плечи, как планету,
и приучал не падать — а стоять.
Он научил смотреть в глаза рассвету
и тень свою без страха узнавать.

Я был его продолженной строкою,
его чертёж, исправленный судьбой.
Он отдавал мне время, как святое,
и делал это молча, как герой.

Но время — река, что точит даже камень,
и вот уж я — стена, а он — побег.
И между нами вспыхивает пламень
обид, что не сгорали целый век.

Он ждал, что стану тем, кем не был сам он,
я ждал, что он поймёт, кем стал я сам.
И мы молчали, запертые в храме
своих несбывшихся, но праведных программ.

Он постарел. И голос стал тише,
и взгляд — как будто смотрит из окна
в тот день, когда я был ещё мальчишкой,
а он — ещё героем, без седин.

Однажды я пришёл. Он спал в кресле.
И я впервые видел: он не тот —
не тот колосс, что раньше был чудесней
всех выдуманных мною в детстве льгот.

Я взял его ладонь — она легка,
как будто птица, выпавшая в снег.
И понял: в этой слабости — века
той силы, что не знает человек,
пока не станет сам отцом — и сам
не понесёт ребёнка к небесам.

Мы связаны не кровью — тишиною,
что старше слов и глубже всех молитв.
Отец и Сын. Две реки под луною,
что в море одного огня слились…

Я же солнце
Я же птица на воле
Я свободный орел молодой
И куда же ведут бесконечно дороги? 
Конечно к тебе, мой родной! 

Ты ведь просто хотела быть рядом,
Ты ведь просто хотела понять.
Его сердце отравлено ядом,
Надо было бежать и бежать

Без оглядки. Но ты оглянулась,
Хоть и было больно дышать.
О свои же шнурки споткнулась:
Не встать — так ползи, зачем начала кричать?

Ты кричала, но голоса не было —
Оно и к лучшему: нужно залечь на дно.
Тебе казалось, что небо вы,
Кариатиды рушатся, как домино.

И ты снова начинаешь писать,
Превращая тоску в слова.
Это даёт тебе силы встать,
Ты как будто бы снова жива.

На что только время вы тратили?
Ты не напишешь ему, он тебе.
Но ты знаешь: вы одинаково плакали
В этой мучительной тихой мольбе.

Пишутся строки,
И уходят минуты,
Но всё равно
Сидит поэт у окна.

Читаются строки,
Дни ото дня.
Ну почему-то всё равно
Сидит поэт у окна.

Примерно за две недели
Печатается книга.
Ну что случилось с поэтом?
Он так же сидит у окна.

Прошёл один месяц лета —
Он продолжает сидеть у своего окна.
Люди смотрят в окно и задают вопросы:
Может, он знает что-то другое, наверно?

Но люди про поэта узнали,
Что он просто строки писал.
Он один из села всё понял —
Что нужно просто верить в себя.

Он так же продолжал вставать рано,
Примерно в семь утра,
Чтобы продолжать свои строки —
Но уже не для себя, а для мира.

И он много продолжает печатать
Про труд, мир, счастье и верность —
Поэт, который верно сидел у окна,
Забыв про вопросы свои.

Я так по тебе скучаю, Но в душе не понимаю, Скучаешь же ты так же, как я убиваюсь?

Дни идут, всё дальше, А я тону в густой чаще Мыслей океана.

Один лишь твой ответ Раздумываю днями, Ищу тебя, не понимая.

Мне тринадцать лет, а внутри — тишина.
Я не помню, когда я смеялась.
За окошком весна, но моя весна
В декабре почему-то осталась.

Утром надо вставать — а зачем, для кого?
Мама просит: «Ну съешь хоть немного».
Я киваю, но в горле — комок, ничего
Не проходит. И снова тревога.

Все вокруг говорят: «Улыбнись, всё пройдёт».
Я киваю. И прячу ладони.
Потому что никто не поймёт, не прочтёт,
Что во мне — словно звон в телефоне
Без ответа. Я будто не здесь, не своя,
Будто смотрю на мир сквозь стекло.
Я не вижу цветного. Я вижу края.
И мне страшно, что так тяжело.

В голове — только тени, и сумрак, и ночь,
И одна лишь картинка упрямо:
Будто смерть где-то рядом — и хочет помочь,
И зовёт меня тихо, как мама.

Я не знаю, как это остановить.
Я устала бояться и плакать.
Мне бы просто немного — почувствовать нить,
Что ведёт меня прочь от этой мрака.

Если ты это слышишь, кто рядом со мной, —
Не ругай. Просто сядь, помолчи.
Мне так нужно, чтоб кто-то был просто со мной,
Чтобы взял меня за руки. Не кричи.

Я не «сложная», я не «капризная» — нет.
Я болею. И это не слабость.
Мне бы только почувствовать солнечный свет
Хоть на миг. Хоть на самую малость.

Я самостоятельно рушу собственные планы.
Я недостаточно работаю в программе,
Забываюсь, пропадаю и потом жалею часами,
Когда душа хочет построить океаны.

Я вина своих проблем,
Ведь они есть из-за меня.
Я могла бы сократить миллионы бед,
Что терзают внутри былого огня.

Но нет.
Мечты текут под парусами
Всего лишь каким-то словами,
Не пытаясь подняться к облакам цунами,
Не пытаясь стать обратным водопадом,
Лишь только дождем поливая мимолётом
На мысль, что я хотела другого когда-то.

Погасила свет, легла,
Телефон в руке дрожит.
Три часа — и всё, пора,
Но экран ещё горит.

Он написал: «Ты спишь?»
Сердце — в пятки, в потолок.
Ты «конечно» пишешь, но
Пальцы путают слог.

Смайлик, точка, многоточие —
Как всё это перечесть?
Между нами километры,
Провода и чья-то лесть.

Аватарка — не портрет,
Голос — только в голове.
Но зато в его словах
Столько тёплого во мне.

Высылает фото с кошкой,
Пишет: «Скучно без тебя».
Ты сияешь, будто солнце
На ладони у огня.

Мама стукнет: «Хватит, поздно!»
Ты — «ещё одну минуту».
А в груди так тесно, тесно
От невидимого чуда.

Ночь. Экран. И два сердечка
В переписке до утра.
Кто сказал, что расстоянье
Не пускает свет сюда?

Пусть пока что только буквы,
Пусть пока что только «онлайн»,
Но влюблённость эта — чудо,
Данное нам небесами.

Утром в школу — не выспалась,
Но улыбка до ушей.
Потому что где-то в сети
Есть мой самый лучший «свой».

Был я там с тобой,
Раз за разом торопя
Слогами тех… «Люблю тебя», прошу, прозрей.


Промокнет сад в слезах твоих,
О очи! Очей уж нет светлей!
Но сон прошедших дней, всё гонит вон
Просьбы стон души моей.


Греет сердца шторм,
Обнять тебя, сознаться.
Руки! Руки те теплей!
Хочу я к ним прижаться.