Скованы цепями куклы и мой дом. 
За спиной ожоги. На руках слова. 
Ты, снова ищешь меня в метро. 
Я же портвейн пью с горла. 

Тенью за тобою я лечу к любви. 
Мрачные оковы для кукол взаперти. 
Беглые следы и на спине не те слова, 
Только стон, что ночь пронзя... 

Так разье@м же тишину! 
В капкане пара оленят. 
Я жду тебя в аэропорту, 
В плаще сыром, где томный яд. 
Взрываем нах@й всю Москву! 
От сил любви несутся волны. 
Не видишь, как в огне горю? 
К чертям весь мир! К чертям продольным. 

Останется день и зрелые ступени. 
Твоё молчание в попытках сказать. 
Пожар, что пять лет обжигает колени. 
И я, что не должна была тогда сбегать. 

Забудется мракобесие и вниз скатится мир. 
Крики людей и зажигалка в руках. 
Любовь до конца станет жизнью руин. 
Искры и пепел, как нож в меня вонзя.

Давай разье@м же тишину! 
В голодном пламени вальяжно. 
Спина к спине. Рука к плечу, 
Пожар в многоэтажном... 
Мигом разросся, словно плесень. 
Чёрной залой украдкой взор. 
Сердце пылает с этой песней, 
Огонь горит. Огонь дошёл... 

Ревизоро: гипернрав. 

Ревизоро в полый хлев. 

Ревизоро: комендант! 

Стирая руки на мокрый хлеб. 

Ревизоро: Шерлон Джиллер.

Ревизоро, где глорихол. 

Я бы с ним ни грамма выпил! 

Ревизоро — дважды роль. 

Пепелинно: мир отказа. 

Пепелинно в институт. 

Пепелинно: вот зараза! 

Из головы вылетело, как зовут. 

Пепелинно: Милтор Перрис. 

Пепелинно, в сперме Джилла. 

Как вчера, гулял я с местным. 

Пепелинно — лишь только имя. 

Дорога на север 

тянется, как 

серая тесьма,

которой сшивают хмурое

небо с землёй —

Я не помню, чей шепот первым

коснулся меня...

Но не всё ли равно? Он зовёт.

Впереди — ледяные прорехи,

колея третьи сутки

перед глазами 

стоит,

и птицы на лету 

застывают,

я гула не слышу их.

Меня окликают на 

полустанке,

спрашивают: «Куда 

ты? Зачем?», —

я даже не оборачиваюсь;

мой компас разбит,

но стрелка из чистого льда

упрямо показывает —

на север.

Значит — туда.

Сколько верст мне 

ещё до конца?

а до рассвета два часа,
и ночь ещё хранит молчанье.
в окне качаются леса
и шепчут ветру обещания.
фонарь рисует жёлтый круг,
на мокром, спящем тратуаре,
и слышно-сердца тихий стук
теряется в ночном угаре.
ещё не вспыхнула заря,
не дрогнул свет на горизонте,
и тишина как якоря,
держит мгновенье под зонтом.
а до рассвета два часа,
две чашки чая, мыслей ворох
и в темноте звучат слова
что днём рассыпятся как порох.
но знаю: скоро небеса
вздохнут румяным отраженьем
и станет прошлым полоса 
ночных тревог и сожалений.
а до рассвета два часа,
и всё возможно в это время, 
пока не вспыхнула роса,
и не проснулось жизни бремя.

Ты правда мне нравился,

нет, я серьезно.
Готова была писать письма и прозы
и спрашивать вечно:
«Конфорки, розетки, ты любишь червей?»
Ну а если быть честным?

А если б однажды тем солнечным днем
проснулась бы я, будучи пауком?
А рыбкой, а кошкой, как больше полюбишь?
Не думала я, что всего лишь игрушка.

В кудрях твоих путались вечно снежинки,
Мне жаль, но знакомиться было ошибкой.
Не знала, что планы такие твои:
Не любишь — и ладно, ну так и скажи.

Водил меня за нос ты где-то неделю,
Потом ещё две врал и думал: поверю.
Ещё через три вдруг слетели очки,
С громким звоном разбились об кафель они.

Лучше бы ты мне в лицо орал и звал дурой, чем тем 14 февраля я узнала о просто «подруге».

Оратория в 5 частях, вдохновлённая творчеством Осипа Эмильевича Мандельштама. 

«Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.
...»
Осип Эмильевич Мандельштам «Сохрани мою речь навсегда...»

I. Воздух-свидетель. 

Этот воздух давно стал свидетелем -
такова, видно, участь его.
И, как Вы справедливо заметили,
вездесуще его естество:

им прошедшее было охвачено,
а грядущее вместе с ветрами
появится в час обозначенный, 
заявленный вовсе не нами.

Звёзды так же, в ночи рассыпаясь
миллионами зорких глаз, 
мелькая, блестя, развлекаясь, 
наблюдают за каждым из нас. 

Но а дождь, грозой приглашённый
под шум громового раската, 
сеет капли на землю прожжённую, 
измождённую жаром снарядов:

и лежат на земле опалённые
корни, кроны, стволы у деревьев, 
в пепелище навек обращённые, 
как событий грядущих знаменья,

как Создателя начертание. 
На планете горящим углём,
вынес он приговор — наказание - 
в исполненье сейчас приведён.

II. Второй Вавилон. 

Тенью всех ужаснувших событий
расплескался по башням стон:
тут, на жертвах кровопролитий, 
возвышался второй Вавилон. 
Смотрят башни глазами невидимыми
на тьму и на дым пепелищ. 
Тени душ уже стали обыденными - 
завсегдатаи каждых ниш. 

Восстаёт над городом чёрное, 
усыпляюще-мёртвое Солнце. 
Разливает на город снотворное, 
он пока что противится, бьётся. 
А у душ вовсе нечему биться:
они — дым теперь, воздух — не более. 
Но они собрались вереницей, 
град желают покинуть в агонии...

Вавилон стал, как змеи, крутиться,
вверх дома за собой унося. 
На воздух неспешно ложится
спиралью строений стезя. 
Все дома теперь на бок повалены, 
окна скрыты своим кирпичом. 
Глина мажет дороги проталины, 
устраняя провал и проём. 

Сгустков душ устремилась процессия, 
будто в облако превратившись. 
Летело громадное месиво
по спирали дороги, извившись. 
Оставалась спираль где-то там - 
в чёрном, мрачном, гнетущем низу. 
Мчался дым, всё спешил к небесам, 
завихряясь, рождал он грозу:

на спираль опускался вихор, 
всё сильней и сильней завывая;
дождь озлобленный сеял раздор, 
ту стезю из домов размывая. 
Били молнии, город дробили, 
разрывали строения вовсе. 
Город умер в воздушной могиле, 
как упавший кувшин, раскололся. 
И упали на землю остатки, 
слепки глины, домов кирпичи. 
Сквозь тучи, как бы украдкой, 
к руинам спустились лучи...

III. Десять тысяч Лун.

Дым взмывал, всё летел и летел, 
миновав уже чернь облаков. 
Лунный свет нёс конец темноте, 
порождаемый сотней шаров. 
Сквозь эфир, сам собой опрозраченный, 
устремлялись на землю лучи,
сгусток душ, этим светом охваченный, 
был широк и, казалось, плечист. 
И чем выше он поднимался, 
тем явнее множились Луны. 
Свет повсюду уже растекался, 
омывая эфирные струны. 

Теперь на сгусток смотрела
многоликая лунная ночь.
Взглядами, будто стрелами, 
сгущенье колола точно. 
Она освещала руины, 
освещала второй Вавилон, 
лежавший разбитым кувшином
на земле, где был возведён. 
Дым же стрелами разбивался
на обилие разных кусочков. 
Перед ночью он будто метался, 
разлетался и рвался в клочья.

Появились людей очертания:
руки, ноги, тела, но без лиц - 
человеку подобны создания
без костных и кожных границ. 
То мужчины, то женщины, дети, 
то подростки — им жить бы и жить. 
Их лелеял воздух-свидетель, 
но, увы, он не смог их укрыть 
от огня разъярённой Геенны. 
И пришлось ему мастерить
усыпальницы тел сокровенных... 

Десять тысяч светящихся Лун
наблюдали людей очертания,
лицезрели космический луг - 
начало небес, основание. 
Луны вдруг прекратили пускать
стрелы ярких своих лучей. 
Одна из них стала сгорать, 
распадаться обильем свечей. 
Другие сошлись воедино, 
став огромной белеющей сферой. 
Над лугом Луна восходила, 
убирала возникшую серость. 


IV. Воззвание к Луне. 

Свечи вечные и говорящие
даровали речь очертаниям.
Они при Луне настоящей
отпустили свои страдания. 
Луна теперь остановилась, 
осветила эфира траву. 
Добродетель её проявилась
рождением душ наяву. 
И, головы низко склонив, 
у Луны они долго стояли. 
Но, молчанье сейчас прекратив, 
акапельно Луну воспевали:
«Аллилуйя! Да здравствует вечность! 
От бренных тел отрешение!
Стервенеет род человечий:
о, Луна, дай ему исцеление! 
О, избави от скорби и боли, 
от Геенны Огня, что бушует!
Ниспошли мирского покоя! 
Славим тебя! Аллилуйя!». 
Души пели перед Луной, 
речь всё выше свою вознося, 
летевшую звёздной волной, 
омывавшей в ночь небеса. 

V. Ваша речь. 

Вы просили, Осип Эмильевич, 
сохранить Вашу речь навсегда? 
Слог мой скорей бы выточить,
чтоб не вызвать у Вас стыда! 
Но… такой он сейчас, как есть. 
И не быть мне на пире Отцов, 
и за стол мне с ними не сесть. 
То было бы лучшим из снов - 
речь такую, как Ваша, иметь, 
чтоб всегда из глиняных слов
рождалась алмазная твердь! 

Вы, быть может, когда-то услышите
голос мой, адресованный Вам. 
И на небе созвездьем напишете:
«Кто же Вы? И откуда, Иван?»
Вам отвечу, сомненья отбросив:
«Я — обычный, простой человек, 
очарованный многоголосьем
под названьем „Серебряный век!“. 
А воздух — событий свидетель, падший град — второй Вавилон, 
и Луна — божество-добродетель, 
к ней воззвание душ в унисон - 
это к Вам моё обращение, 
Вашей речи поклон неземной
и признание Вашего гения, 
вечной славы как таковой. 

В зеркале застывшем — тени перекрестья,

‎Сонный дождь стучится в старое окно

‎От чего глаза мои на мокром месте?

‎Мне ответа знать, не суждено

‎

‎В мире, где по правде, служат лишь гордыне,

‎Ты стоишь одна, у тлеющих костров

‎Отыщи спасенье, моя Магдалина,

‎В тишине молитвы и в лавине слов

‎

‎Память — словно пепел, рана вековая,

‎Я ищу уюта, правды не тая,

‎У границ заброшенных, горько вопрошая:

‎«Та ли родина моя, где была несчастна я?»

‎

‎Там, где в землю врос мой крест из тонкой лести,

‎Где чужое небо давит на виски

Потому глаза мои на мокром месте,

‎Что не знаю родины, кроме той тоски.

Я автор, и я могу всё 
Прописать что ты завтра умрёшь 
Сочиняю для вас свои песни
А в ответ я слышу ваш стон.

Почему я не слышу ответа?
Вы замолкли ровно как час
Продолжение книги том 5
Развеселят вас, наверное, факт.

Я устала, устала бороться 
Мое сердце не хочет стучать
Дыхание со мною играет
Как будто я я ваша игра.

Меня не пугают удары плетьми, 

Я выдержу боль, терпя изнутри. 

Ведь было все это, когда мы детьми

При порке снимали портки.

Меня не пугают дверные звонки. 

Больше пугают дверные удары. 

Ведь убегать мы очень ловки, 

Когда за дверью злые собаки. 

Я жил при огне, угасания нету, 

И раз так случилось, сгораю до тла. 

Вы слишком слепы, не видно просвета, 

Который пылает, обжигая меня. 

Не раз в искушенья я падок, 

Словно в меду, сладка моя жизнь. 

Больше не буду выглядеть жалко, 

Топну ногой: «Прошлое, сгинь!»

Засеяли лишь поле брани 

Посеяли остатки чести 

Символ страны, как Мишки Барни — 

Переслащённые медведи 

Урезанный кусок гитары 

Для выраженья пошлых граций

И три струны как-раз для пальцев 

Для пальцев после ампутаций 

И водка льётся — всё как раньше

И Колька-леший бьёт жену 

И свиньи спорят, кто есть краше 

Танцуя в кожаном жиру 

И гроб зевает —

ждём Движухи!!!

Свинец летает день-деньской —

В избе пустой сидит старуха

Мусоля чёрствый хлеб десной 

Россия мать — к утробе мчимся 

Подземный роя к солнцу путь 

Пред миром пряником кичи́мся 

Слепые, как кроты, — и пусть... 

А за окном уж вечер наступает!
И солнце за горою исчезая,
Свой жар дневной с собою забирая,
Прохладе вечера так место уступает!
Заметно всё вокруг стихает!
Кто-то там звёзды зажигает
На небосводе, протирая
Чтобы в ночи для нас сверкая,
Нас своим блеском восхищали,
А кто-то, чтоб их посчитали...
Зайду домой — уже смеркается,
Люд отдыхать уж собирается...
Прошёл я в комнату — у зеркала стоишь,
Расчесываясь на меня глядишь!
Тебя в вечернем свете наблюдаю,
И свет пока что не включая,
К тебе проследую тихонько,
Тебя приобниму легонько
Вдыхая тела аромат
Плечо целуя прядь, волос назад
Твоих по ходу поправляя,
Тебя всю взглядом озираю!
Ладонью в волосах играю,
Локон на пальчик намотаю,
Невольно задевая ушко!
Красивая моя девчушка!
Целую в щёчки — те горят,
И губки поцелуй хотят!
Ну как же мне их обделить!
Спешу и их я наградить!
Гляжу в глаза, поглаживая плечи
Осознаю — «Какой чудесный вечер...»
Спиркин И

В старой комнате застыли
Чувства те, что мы хранили,
Словно чай на дне стакана,
Словно тени от экрана.

Свет любви почти угас,
Не смогли мы в этот раз
Выбрать нужного пути,
Стены вместе обойти,

Где любовь нам пела в такт,
Где теперь сплошной сквозняк.

Помнишь, пахло здесь корицей
И дождём ночами тёмными.
Мы хотели вечно длиться,
Но устали быть влюблёнными.

Всё, что было, — теперь спето,
Тени спят, и нет здесь нас.
За окном пора рассвета,
За окном застыл наш час.

20.08.2026 г.

Мои герои не дают мне спать,
Они приходят в полночь, как прилив,
Их голоса — то шёпот, то рыданье,
То звон мечей, то тихий перелив.

Они не просят хлеба иль ночлега,
Им не нужны ни ласка, ни покой,
Они — как тени у чужого берега,
Где каждый камень помнит свою Боль

Я вижу их — в дыму, в пыли, в тумане,
С разбитым сердцем, с правдой на устах,
Они идут по выжженной поляне,
Где даже ветер стынет впопыхах.

Один — поэт, распятый на странице,
Другой — боец, забывший свой приказ,
У третьей — слёзы на ресницах-спицах,
И каждый ждёт свой судьбоносный час.

Они мне шепчут: «Хватит спать, не надо!
Мы сами знаем, как кончают дни», —
Но я без них — как пуля без приклада,
Как стих без рифмы, как огонь в тени.

Я пробовал молиться, но беззвучно,
Я пробовал забыть — но каждый звук
Мне возвращал их поступь и созвучье,
И я опять их брал на мягкий крюк.

Мои герои не дают мне спать,
Но я без них — ничтожная страница,
Я буду с ними горевать и ждать,
Покуда смерть не ляжет на страницу…

А утром я, разбитый, но живой,
Встаю, как воин, призраками званный,
И снова вижу мир, что был иной,
Покой Моим Героям Долгожданный...

Старый телек фонит радиацией 

А мы смотрим на старые фотки:

Так гордимся своей нацией 

Что, смеясь, её топим в водке 

Любим драться под дребезг дождинок 

И чтоб лица врагов и об глыбы 

Нам бы только красивых картинок 

Ну и выйти сухим из воды бы 

И мы вечно чужие для этих 

И для тех!

и для тех!!

и для тех!!!

И все те, кто хотят жить на свете 

Только повод для наших утех 

Нам для счастия нужно так мало 

Любоваться бы блоком ЧАЭС

И курить сигареты на пару 

Дожидаясь там новых ЧС

Нам тах холодно в землях Сибири 

Чтоб согреться, сожжём мир до тла 

А потом в одинокой квартире 

Мы закурим, летя сквозь года: 

Старый телек фонит радиацией 

И мы смотрим на старые фотки:

Так гордимся своей нацией 

Что, смеясь, её топим в водке...

Таких как ты я не встречала!
Мне хорошо с тобою рядом.
Твоя душа открыта и чиста 
Твои глаза, 
Ах, эти карие глаза!
Ах, эти океаны страсти,
В них есть любовь и доброта,
Ты далеко и где-то там,
Я буду помнить прогулку нашу по Москве,
Разговоры среди ночи,
Как ты смотрел в мои глаза,
И улыбался мило очень!
Как обнимались при отъезде,
Мне не хотелось уезжать,
Ах, хоть ещё бы вдохнуть твой запах!
Всегда тобою буду восхищаться 
И вспоминать минуты того дня!