Медитация разум тела смотреть и думать о том как это выглядит странно и не интересно стало как он меня любит жизни покажи Чувства мнения мыслей когда ты обнимаешь себя даже есть которые почувствовал себя энергия только сердце раскрываться любовь крылья вамне есть половина душа может быть почувствовать как будто не знаешь что такое происходит со своими глазами 

Буду сильным, буду смелым,

Буду радостным, умелым.

Умным, добрым, человечным,

Позитивным и беспечным.

Позабочусь и согрею,

Накормлю и отлелею.

Не обижу, поддержу,

Всяких денег одолжу.

Дам поплакать и утешу,

Дам филе, а сам съем кешу.

Драться буду за добро,

Чтоб всем было хорошо.

Разложу пальто на лужах,

Грудь порву на лютых стужах.

Кто же я такой прекрасный?

Образ разных персонажей,

Коим пичкают все разом

Юный воспалённый разум.

Не наедайся этим калом,

Не слушай теоретика.

Не будь этичным зазывалой —

Растворись в эстетике.

Перегленувшись с ним в толпе,
Ощутила дрожь приятную по телу,
Дыхание слегка сбилось от него.
Свёл меня с ума, одним лишь видом. 

Он был высок и атлетичен по фигуре,
Черты лица остры его, словно ножи. 
Ах, глаза его цвета туманной тайги!
А волосы цвета угля не короткие... 

Обомлела я от его взгляда, а он…
Возможно тоже, но не знаю точно.
Впервые видела его, не встречу больше
Мы всего-навсего лишь незнакомцы. 

Мы висим на гвоздях в золоченой галерке,
Полагая, что сами вершим приговор.
Но мы все — реквизит в этой дьявольской сделке.
А единственный зритель до ниток истерт.

Он давно отключил театральную рампу,
Сплюнул семечки в зал и ушел на покой.
Мы же рвем сухожилья, придумавши карму,
Чтоб хоть кто-то остался навеки живой.

Пусть пустеет партер, выгорают софиты,
И осыплется с ярусов мертвая взвесь.
Наши главные акты еще не забыты —
В этом ужасе смысл, вероятно, и есть.

Мы играем без лиц, без единой подсказки,
На излом, на разрыв, задыхаясь во лжи.
Кто придумал для нас эти ржавые маски?
Разглядеть бы лицо. Но попробуй, скажи.

Сцена ходит винтом от сквозняка из-за двери,
Где сквозит ледяная, слепая стена.
Мы ломаем себя, чтоб хоть в чем-нибудь верить,
Что не куклы мы здесь, а опора сполна.

Только гвозди саднит под потертой эмалью,
Да в кармане пылятся чужие рубли.
Зритель умер вчера. Мы накрыли вуалью
Эту ложу. И дальше по тексту пошли.

И когда обрывается трос страховки,
И летишь в этот бархат, где нет ничего,
Ты вдруг чувствуешь вкус настоящей массовки:
Боль была не твоя. Ты не помнишь ее.

Аплодисментов не будет. В фойе выключают дежурные лампы.
Тихо падает пепел кулис на затоптанный нами ковер.

Делать дела стало труднее, 

Люди в Москве будто наглее. 

Ноги в бетон. И сразу на дно, 

Ничего не хотел, но решено. 

Я бы жил в покое и дальше, 

С пистолетом — машинально.

Они хотели испить из чаши, 

Что наполняется всей властью. 

И на сильнейших так часто, 

Оскал зубов слюнявой пастью. 

И чтобы не завидно было, 

Город упокоит чужие могилы. 

Москва мне казалась полным отстоем, 

Ржавые машины. Стёкла под домом. 

Москва граничит с чётким разбоем. 

Не действуют в ней чьи-то законы. 

Крики детей. Глупые лица в окне, 

Улицы решают где и как умереть! 

Мир сменяет название, 

Семь пуль сжигают страдание. 

Я хочу быть как раньше, 

Много денег. По локоть в фарше. 

Жить в тени. И никому не мешая, 

НО! БЕШЕНЫХ СОБАК УБИВАЮТ! 

Я себя никогда не прощу,

Если больше тебя не увижу.

— Ты грустишь? — Я грущу? Да, грущу.

И тихонько себя ненавижу.

В сером небе летят облака

От надежды растаявшей дымом.

— Не грусти, вспоминай всё пока...

И вернуть не пытайся, любимый.

Счастье, видно, я плохо берёг,

Что с тобой в мои руки упало.

Жалко, в прошлое нету дорог,

И вперёд наша тоже пропала.

До зимы ещё месяца два,

Но в душе она уж наступила.

Что-то шорхнет в квартире едва,

А мне кажется — ты приходила.

Посмотреть на такого меня,

Пожалеть о хорошем, что было,

И добавить немножко огня,

Чтобы сердце моё не остыло.

Я надеюсь, случится вот так,

Принесёт почтальон лично в руки

Телеграмму, и в ней будет знак

Окончания нашей разлуки.

Когда земные провода
Обрубят лезвием разлуки,
И замолчат все города,
И опускаются не руки —

А небо в горечи самой,
Где нет ни ангела, ни двери,
Ты вдруг вступаешь в диалог
С самим собой через потери.

Пусть рвется с губ тяжелый ком
Из самых горьких междометий,
Но этот крик — не на погром,
Он ищет смысла сквозь столетья.

Сквозь яд семиэтажных слов,
Сквозь спазм разбитого дыханья
Летит отчаянный улов —
Молитва выжженного знанья.

Ведь там, где кончился совет,
Где друг от боли отвернётся,
Сей бранью вырванный ответ
До абсолютной тьмы пробьётся.

В ней больше веры и мольбы,
Чем в складках выцветших молебен.
Мы так кричим до хрипоты,
Чтоб мир был всё-таки разделен.

На нас — и бездну над главой,
Что слышит каждое рычанье.
И эхо, брошенное в вой,
Порой звучит как «до свиданья».

Не проклинай свою гортань,
Когда слова чернее смога.
Любая яростная брань —
Это письмо стремится к Богу.

Мы вычеркнем из памяти вокзал,
Где нас никто не ждал и не встречает.
Ты слишком долго голос мой искал
В густом дыму, где ангел умирает.

Ведь нежность — лишь отсрочка приговора,
билет просроченный, пустой перрон.
А мы с тобой лишены коридора,
ведущего куда-то за балкон.

Пусть лучше так. Пусть будет эта ломка
суставов, слов, прокуренных мостов.
Чем гнить внутри дешевого диплома
про пошлую взаимность двух скотов.

Целуй меня. До трещины на коже.
До гематомы. Выдохни мне в рот
ту ртуть, что замерзает на подножном
бетоне, превращая выдох в лед.

В конце концов, любая ласка — пытка
для тех, кто слишком чувствует нутром.
Ложись спиной. Так вздрагивает нитка,
когда ее проводят утюгом.

Смотри, как ровно выжжена спина,
Как простыня впитала запах серы.
И в мире абсолютного нуля
Любовь моя расшатывает нервы.

Привет, старый друг. Давно не видались, 

Где пропадал? Не случилось чего? 

А ты из дурки опять? Ну бывает. 

Как там погода? Как кормят? Тепло? 

. 

Мне вот совсем туда не охота. 

Я только выползла на белый свет 

Только замаячил в конце коридора

Выход — зелёный фонарь на двери. 

. 

У меня все отлично: и муж, и дети. 

Спасибо что спрашиваешь, — я всë передам. 

Ну ладно, пока. До рассвета

Не теряйся в экране, не стучи по кларнету. 

На ней был тёплый шарф,

Старое осеннее пальто..

И тихое звучание небесных арф,

То заднее сиденье жёлтого авто.

Капли медленно стекают по стеклу,

К окну оранжевый лист прилипает.

Она ещё не привыкла к этому теплу,

Она не знает,

Что сейчас он тоже страдает.

Мужчина тихо заводит машину,

Опустив голову, взялся за руль.

Будто уже наезжали на мину —

Сердце болит от ранения пуль.

Дождь по крыше бьётся тихо,

И так же тихо они сейчас сидят.

Друг друга, видимо, узнали..

Теперь им лучше не молчать.

«Ну здравствуй, как живёшь теперь?

Парень новый появился?

Наверняка какой-то рэпер

Погулял… да и забылся?

А может, дети появились?

А может, взрослые уже?

Давно с тобой не виделись,

Ну, если только у меня во сне..

Знаешь, ведь скучал я очень

И ждал скорее нашей встречи.

Мне твой взгляд был очень срочен,

А как увидел — я утратил свой дар речи.

Я не знаю, что тут говорить..

Просто расскажи мне про себя!

Не надо только как тогда томить —

Тебя там любят, так как я?»

Неловкое молчание

И тихий звук дождя..

Себе как в наказание,

Сказала не хотя:

«Я замужем давно,

И дети взрослые, конечно.

Про тебя я сразу позабыла,

Странно, что так резко появился..»

И вышла она из жёлтого авто,

Капли попадали ей на тёплый шарф.

Колышется от ветра старое осеннее пальто

Под тихое звучание небесных арф.

Пришла домой — а дома пусто.

Нет у неё ни дочери, ни сына.

Качается сверху одинокая люстра,

В последний раз в машине катается мужчина..

Я чувствую счастье, улыбка до ушей,

Она лучше былых тяжёлых грошей.

В сердце плохо, печально и ужасно,

Но я чувствую себя прекрасно!

Моя душа поёт и сияет,

Пусть и внутри умирает.

Веселы! Смешны! Приятны!

Эти чувства необъятны!

В танце вечном готова кружиться,

В истерике в ночи биться.

Счастье бесконечное преодолело меня!

Всё, что я сейчас говорю, — не брехня!

Вокруг меня маски, друзья и веселье,

Я пью этот смех, как безумное зелье.

Пусть кто-то серьёзный посмотрит с тоской, 

Я буду шутить, чтоб не знаться с бедой.

Я стану безумным паяцем для всех,

Пусть зал сотрясает мой громкий здесь смех.

Мне хочется шутки и радость дарить,

Чтоб только о боли своей не судить.

Мне хочется всем напоказ танцевать,

Чтоб больше усталость свою не встречать.

И пусть этот щелчок — безумия след,

В улыбке безумной спасаюсь от бед.

(Стих написан по мотиву книги Дэвида Гоггинса «МЕНЯ НЕ СЛОМАТЬ».)

Он не кричит о боли — он молчит.

В его глазах — не пламя, а зола.

Он знает цену слову «пережить»,

И знает, как выглядит пустота.

Его учили падать и вставать,

Но не учили падать так, как он.

Он собирал себя по частям,

Как будто был из тысячи имён.

Он говорит: «Боль — это топливо.

Не прячь её, сожги и иди».

И в этом нет ни пафоса, ни вызова,

А только правда, что горит в груди.

Он не герой. Он просто человек,

Который выбрал не сдаваться вновь.

И если ты услышишь его смех,

Ты вспомнишь, что такое кровь.

Стекло и ветер — два врага,

Один прозрачный, другой невидим.

Они не делят ни дня, ни стога,

Но оба знают: я нелюдим.

Стекло не гнётся, но может треснуть,

А ветер гнётся, но не сломать.

Я между ними — как тонкая песня,

Которую некому досказать.

Я смотрю сквозь стекло — там ветер,

Он бьётся в него, но не может войти.

Я выхожу — стекло за спиной,

А ветер уже не тот.

Он стих, он ждёт, он смотрит мне вслед,

Он знает, что я не вернусь.

Стекло и ветер — это мой свет,

Который я больше не боюсь.