Я тут одна
А ты далеко
Кровать холодна
Открыто окно

Глубокая ночь 
Сна нет совсем
Ты не смог мне помочь
И обнять на зло всем 

«Покажи мне любовь,
А то не усну»
Повторяю я вновь
Разве много прошу?

Посмотри на меня.
ты Далеко,
А Я тут одна
Открыто окно…

Вечные темы любви и смерти, 
Так любимы авторами Мира. 
Я уснул под гром телеэфира, 
Мой сон—пять косточек в конверте. 

Мы смело говорим о будущем
Не зная, будем ли живы завтра.
Караваном, пусто бунтующим, 
Плетёмся:«Это не ложь, а правда!»

Я не люблю поломанно кричащих:
«Как всё сейчас в России плохо!». 
Я не терплю обмануто журчащих:
«Бесплатно, скорее, нет подвоха!» 

Я в хороводе этом каждый день. 
Сборище в помещении людей,
Нежно толкают своих со ступень. 
Кружит парад уродливых теней 

Противно, хоть завязывай петлю, 
Смотреть на пластиковые лица. 
Я и себя, наверно, не люблю.
Одно мне: что к ним, что утопиться.

Я стояла на балконе, сжимая кулаки,
Слушала, как рушится то, что звалось «мы».
Мама кричала, сестра отвечала злом,
А я — я молилась. Тихо. Обо всём.

Я просила у неба, которого нет,
Чтобы кто-то пришёл и погасил этот свет.
Чтобы кто-то сказал: «Тише. Всё пройдёт».
Чтобы кто-то услышал. Чтобы кто-то пришёл.

Я звала папу. Шёпотом. В пустоту.
«Пап, помоги. Я не выдержу эту черту.
Я не знаю, как склеить. Я не знаю, как быть.
Я не знаю, как их — и себя — сохранить».

И в ответ — тишина. Только слёзы на щеках.
Только голос сорван. Только страх в кулаках.
Сигарета за сигаретой. Дым в холодную тьму.
Никто не пришёл. Никто не забрал.
Я стояла одна. Я держала удар.

Ассасин стоял на краю и смотрел вниз. Под ним — слой за слоем — уходил в темноту мёртвый мир. Руины Вавилона, поглощённые собственной тяжестью. Он не помнил, как его сделали. Не помнил, как вложили ему в руку чемоданчик с бомбой. Просто знал: надо спуститься. Надо дойти до дна. Надо заложить бомбу. Всё.
Он шагнул вниз.
Первые слои были почти пустыми. Ржавые лестницы, провода, тянущиеся сквозь стены, как жилы через тело, которое забыло, что оно живое. Пыль лежала на всём — ровная, нетронутая. Никто не ходил здесь давно. Ассасин шёл, и его шаги были единственным звуком в целом ярусе.
Чем ниже, тем больше становилось вокруг. Появились трубы, механизмы, тихо щёлкающие сами по себе. Потом — рельсы. Ржавые, идущие во все стороны, как трещины в стекле. И по ним — груз. Контейнеры, ящики, связки труб — всё двигалось без людей. Конвейер, которому не нужны были руки.
Но потом руки появились.
На станции было тепло — не от печки, а от движения. Фигуры в красных капюшонах сновали между вагонами, таская груз. Маленькие фигуры. Дети. Они работали молча, быстро, привычно — одни тащили ящики на платформу, другие разгружали вагоны, третьи сортировали что-то в углу, перебирая руками, как бусы. Красные капюшоны закрывали их лица. Красные пальтишки — мешковатые, не по размеру — делали их похожими друг на друга. Как грибы на одной поляне.
Ассасин шёл через станцию, и они расступались перед ним — не пугаясь, не кланяясь, просто уступая дорогу, как уступают вагону на путях. Он был для них частью пейзажа. Тёмная фигура в плаще и противогазе, проходящая мимо. Никто не поднимал головы. Никто не смотрел.
Он тоже не смотрел.
Она споткнулась о торчащую из пола железку. Ящик выскользнул из рук, ударился о рельсу, крышка отлетела. Внутри — стеклянные колбы, мелкие детали, что-то хрупкое и важное. Осколки звенели и разлетались по полу, как бусины разорванного ожерелья.
Шапочка замерла. Потом бросилась собирать. Быстро-быстро перебирала ручками, хватая осколки, пытаясь вложить их обратно, хотя стекло уже треснуло, хотя содержимое уже вытекло, хотя было ясно — не собрать. Пальцы скользили по мокрому стеклу, она торопилась, и в этой спешке не было надежды. Только страх. Тот, кто следит, услышит. Тот, кто следит, придёт.
И он пришёл. Тяжёлые шаги из тёмного коридора. Медленные. Уверенные. Не торопящиеся — потому что торопиться некуда. Сломанное само себя выдаст.
Ассасин должен был пройти мимо. Так делали все. Так делал он сам — сотни раз, на сотнях станций, мимо сотен красных капюшонов. Он должен был сделать ещё один шаг и исчезнуть в темноте лестницы.
Он остановился.
Сделал шаг в сторону. Закрыл её собой — тёмный плащ, противогаз, широкие плечи — всё заслонило её от коридора. Он наклонился и быстро, точными движениями, спрятал осколки: в складки плаща, под ящик, в щель между рельсами. Подвинул крышку. Выровнял тень. Подошвой стёр след на пыли.
Шаги приближались. Край чужого плаща мелькнул в поле зрения. Секунда. Две. Три. Ассасин стоял неподвижно, и Шапочка за его спиной не дышала. Шаги прошли мимо. Затихли.
Он не обернулся. Не кивнул. Просто пошёл дальше, как и должен был — к лестнице, вниз, к своей бомбе.
Но когда он уже был у выхода со станции, за ним — тихо, не догоняя — шла маленькая красная фигура.
Сначала он пытался не замечать. Шёл быстрее — она не отставала. Замедлялся — она тоже. Останавливался — останавливалась тоже, пряталась за выступ, выглядывала одним глазом. Он поворачивал голову — она замирала.
Потом перестал пытаться.
Они шли так: он впереди, она чуть позади, на расстоянии вытянутой руки. Не рядом, но достаточно близко, чтобы тень от его плаща накрывала её. Он не звал. Она не навязывалась. Просто два расходных элемента, которые случайно оказались на одном маршруте.
На следующей станции он остановился у стены и достал из складок плаща половину того, что нашёл по дороге — сухарь, жёсткий, как подошва. Положил на ящик рядом с собой. Не протянул. Просто положил. И ушёл, не оглядываясь. Когда он вернулся — сухаря не было. И она была здесь, сидела на ящике, болтала ногами, не достававшими до пола.
Он узнал её маршрут не сразу. Заметил, что она появляется на станциях в определённом порядке: туда — утром, обратно — вечером. Если поезд ломался — а он ломался часто, ржавчина и пылили рельсы, и колёса скрипели, как больные зубы — ей приходилось идти пешком. Километры по тёмным коридорам, с сумкой, которая была почти с неё ростом.
В первый раз он встретил её на такой прогулке случайно. Она ползла по рельсам, волоча сумку за собой, и даже не увидела его — так устала. Он просто взял сумку. Она подняла голову, увидела противогаз, и ничего не сказала. Просто пошла рядом. Он нёс сумку до следующей станции, отдал, и ушёл.
Потом стал приходить нарочно. Знал, где встанет поезд. Знал, через какой тоннель ей придётся тащиться. Являлся и ждал у колонны, чуть наклонив голову, будто просто остановился отдохнуть. Она появлялась из темноты — растрёпанная, сердитая, но не на него. На рельсы, на поезд, на сумку. Видела его — и чуть сбавляла шаг. Не улыбалась, но что-то менялось в том, как она шла: легче, ровнее, будто кто-то снял с неё половину веса.
Он брал сумку. Они шли молча.
В тот день он пришёл вовремя. Поезд стоял на путях, вагоны слегка покачивались. Другие Шапочки сновали вокруг — одинаковые, безликие, как все. Он остановился у колонны и стал ждать.
Она не пришла.
Он ждал. Поезд загудел, тронулся, ушёл. Красные капюшоны сновали мимо. Ни одна не останавливалась. Ни одна не была той.
Он сделал шаг к краю платформы. Посмотрел в тоннель, из которого она обычно появлялась. Тёмно. Тихо. Он стоял и смотрел туда, будто если смотреть достаточно долго — она просто возникнет из темноты, как всегда. Но тоннель молчал.
В мире, где детей убирают без объяснений, «не пришла» значит «её больше нет».
Он не кричал. Не ломал. Просто пошёл — не по своему маршруту, не к своей цели, а туда, где она могла задержаться. По боковым путям, мимо закрытых складов, мимо табличек с перечёркнутыми силуэтами. Туда, куда ходить не положено.
И услышал. Тихий звук — не плач, не зов. Царапанье. Как будто кто-то пытается сдвинуть что-то тяжёлое. Он остановился у двери. Слушал. Ещё раз. Толкнул — не поддалась. Толкнул сильнее. Дверь приоткрылась.
Внутри, в полутьме — маленькая фигура в красном капюшоне. Прижата к стене. Перед ней — опрокинутый ящик, а перед ящиком — железная решётка, задвинутая снаружи. Кто-то запер её здесь. Может, за провину. Может, просто так. В этом мире не нужны причины, чтобы спрятать ребёнка.
Она не бросилась к нему. Сначала смотрела, будто не веря. Потом потянулась рукой — не дотянулась. Он схватился за засов. Металл скрипел, пальцы скользили. Тянул изо всех сил — решётка сдвинулась, и дверь распахнулась.
Она вышла. Один шаг, второй. Остановилась. Потом подняла руку — не к нему, а просто вперёд, будто проверяя, настоящая ли свобода. Он не торопил. Просто встал рядом, чуть впереди, чтобы, если кто-то появится, она была за его спиной.
Они шли по коридору. Она дрожала. Он шёл так, чтобы его тень закрывала её. И в какой-то момент она протянула руку и цеплялась за край его плаща. Совсем легонько. Он не смотрел на её пальцы. Но шаг стал мягче, будто он боялся, что резкий поворот сорвёт эту ниточку.
Потом его поймали.
Он не успел понять, откуда. Просто — из-за поворота — тяжёлые руки, чужой хват, темнота. Он успел только одно: толкнул её. В сторону, в тень, за трубу. Она прижалась к металлу, вжалась, стала невидимой. Его потащили. Ноги волочились по полу, противогаз слетел, но никто не поднял его. Зачем? Сломанному не нужен противогаз.
Она слышала, как стихли шаги. Потом — тишина. Полная, давящая. Она стояла за трубой и ждала, потому что не знала, что делать. Никогда раньше ей не приходилось решать. Всегда кто-то решал за неё: куда идти, что нести, когда остановиться. А теперь — решать было некому.
Она вышла из тени. Подняла противогаз с пола. Держала в обеих руках, прижимала к груди, как вещь, которая ещё хранит его тепло. Потом надела на голову — противогаз был огромный, смешной, стекался ей на плечи. Она сняла его. Положила в сумку. И пошла.
Не по маршруту. Не по рельсам. Туда, куда утащили его. По следам на пыли, по царапинам на полу, по запаху машинного масла, который оставляют те, кто тащит что-то тяжёлое.
Она пряталась. Это получалось хорошо — маленькая, тихая, в красном капюшоне, который делал её похожей на десятки других. Когда мимо проходила фигура в чёрном — она падала на пол, закрывалась, замирала. Иногда — просто стояла у стены, и её не замечали. Система видит движение. Стоячий ребёнок — не движение.
Где-то в темноте она нашла железный прут. Тяжёлый, ржавый, почти с неё ростом. Она несла его, как несла сумки с посылками — привычно, на плече, не думая о весе.
Дважды кто-то вставал на пути. Дважды она ударяла. Не думая, не целясь — просто из страха и ярости, которые были сильнее её. И оба раза — удачно: маленькое тело било снизу, туда, где не ждут, где не защищают. Фигуры оседали. Она перешагивала. Шла дальше.
Дверь в лабораторию была приоткрыта. Из щели — тусклый, маслянистый свет. Она заглянула и замерла.
Ряды столов. На них — фигуры в плащах и противогазах. Ассасины. Сотни. Или десятки — для неё это было одно и то же. Они не шевелились. Кто-то вскрыт, кто-то просто лежал с опущенной головой, кто-то разобран на части — руки отдельно, туловище отдельно. Система складировала тех, кто не справился. Как сломанные инструменты в ящике.
Она вошла. Не бегом — кралась. Между столами, мимо неподвижных тел. Смотрела на каждую фигуру. Искала не по лицу — его не видно. Искала по тому, как лежала рука. По складке плаща. По царапине на пряжке ремня — она помнила эту царапину, потому что однажды, когда он нёс её сумку, она зацепила пряжку ногтем, и он не заметил.
И нашла. Он лежал на краю стола, неподвижный. Рядом — инструменты, колбы, провода. Всё как в механическом цеху, только вместо деталей — люди.
Она положила ладонь ему на плечо. Самую маленькую, самую тёплую вещь в этой ледяной комнате. Чуть трясла. Совсем легонько.
Пальцы на его руке дёрнулись.
Она схватила его за запястье и потянула. Он был тяжёлый. Слишком тяжёлый. Она не могла его поднять — но могла сдвинуть. Подставила плечо, упёрлась ногами в пол. Пот тёк по виску, капюшон сполз. Она не поправляла. Тянула.
В коридоре — шаги. Тяжёлые. Медленные. Те, кто следит. Она слышала и вместо того, чтобы спрятаться, прижалась к нему, закрыла собой — так же, как он когда-то закрывал её от взгляда. Только теперь она была щитом. Маленьким, дрожащим, но не отступающим.
Фигура в чёрном остановилась в дверях. Смотрела. Девочка, прижавшаяся к ассасину. Беспорядок на столе. Нарушение.
И прошла дальше.
Она снова потянула. И на этот раз он чуть приподнялся — опираясь на неё, на её тонкое плечо, на её упрямство. Не в себе, но держался. Она не говорила «держись». Она просто становилась под его плечо и принимала вес.
Они шли по коридорам — не по главному проходу, по служебным тропам, где тени гуще. Она вела. Он опирался. Где-то впереди — решётка с цепью и замком. Она присела, пролезла в щель под решёткой — юркая, как кошка. С той стороны нашла ржавый крюк, поддела цепь, дёрнула. Замок лопнул от грубой силы и удачи. Цепь упала с лязгом. Никто не пришёл.
Решётка распахнулась. Она снова подставила плечо. Они прошли мимо таблички с перечёркнутым силуэтом. Уже не посторонние. Уже — нарушение.
Вентиляционная шахта. Лестница ржавая, ступени прогибаются. Он посмотрел и качнул головой — нет, не поднимусь. Она не спорила. Поднялась первой, проверяя каждую ступеньку. На полпролёта выше — протянула руку вниз. Не хватая, не таща. Просто предлагая.
Он потянулся. Схватил её пальцы. Сделал первый шаг. Потом второй.
Наверху — люк. Она упёрлась в него спиной, толкнула. Люк распахнулся. Сырой, тяжёлый воздух другого уровня. Не спасение — но другой коридор. Пустые рельсы. Тишина.
Они выбрались к заброшенному перрону. Старый вагон, наполовину скрытый брезентом. Она потянула его туда — не потому что укрытие, а потому что тихо. Он опустился на пол, привалился к стене. Дышал тяжело, рвано, но дышал.
Она не села. Стояла рядом, смотрела по сторонам, прислушивалась. Теперь она была его глазами и ушами. Когда он наконец поднял голову и посмотрел на неё — она кивнула. Всё тихо. Никого.
Тишина стала не страшной. Настоящей. Не той, когда боишься звука, а той, когда можно выдохнуть.
Она села. Чуть ближе, чем обычно. Придвинулась, пока плечо не упёрлось в его бок. Он не двигался — только чуть опустил руку, чтобы не задеть, если шевельнётся.
И тогда она обняла. Не крепко. Не до хруста. Так, как обнимают, когда хотят убедиться, что человек настоящий. Маленькие руки вокруг его туловища, щека к грубой ткани плаща. Без надрыва. Просто — «ты здесь, и мне от этого спокойнее».
Он не обнял её в ответ. Боялся своей тяжести. Но наклонил голову так, чтобы тень от противогаза не падала на неё. Чтобы ей было светлее.
Потом она чуть отстранилась. Не разрывая — просто чтобы посмотреть. Медленно потянула за край капюшона. Не резко. Как снимают что-то тяжёлое, надоевшее. Капюшон сполз и лёг у неё на коленях.
Под ним — маленькое личико. Бледное, с тонкой сеткой усталости. На щеке — размазанная копоть. У виска — подсохшая тёмная полоска чужой крови. Светлые короткие волосы, неровные, будто их никогда не стригли, а просто обломали. И зелёные глаза. Яркие, неправдоподобно живые в этом ржавом полумраке — как трава, пробившаяся сквозь бетон.
Она смотрела на него. Не с надеждой, не с ожиданием. Просто — «я тебя нашла».
Он смотрел на неё. Впервые — не как на маленькую тень, которая помогает, а как на отдельного человека. Маленького, перепачканного, усталого, живого. В этом взгляде не было слов, но было всё.
Она чуть кивнула. Будто прочитала. И снова прижалась — уже щекой к его плечу. Не пряча лицо. Показывая его.
Где-то далеко гудел поезд. Мир не остановился. Система не сломалась. Цикл не прервался. Бомба лежала в чемоданчике, забытая где-то на верхней станции, и стрелка её таймера по-прежнему стояла на мёртвой точке.
Но в этом вагоне, в этой тишине, на пять минут стало светлее, чем где-либо ещё.
Маленькая рука лежала на его локте. Его голова была наклонена к ней. Копоть и кровь на её щеке уже не имели значения. Капюшон — красный, мешковатый, не по размеру — лежал на полу, как сброшенная кожа.
В мире, где лица прячут, снять капюшон — самое смелое, что можно сделать.
Она сделала.

Люди средь земных столбов
Гниют, на явь уж не взирая. 
И памятники молодцов
Пропали из виду, сгорая. 

Что нам столбы на северной земле? 
Ведь не спасут они нас от напастей, 
Когда средь белой нави и во лжи
Мы смёрзнем насмерть, средь праведных взысканий. 

Из гневаных моих мечтаний
Могу сочесть я много строк. 
И слишком много уж страданий
Приносит мне мой меч-пророк. 

Ты дорог мне,
Как воздух чистый,
Мне нужен ты,
Как солнца свет.

Нужна ль тебе
Я так же сильно?
Ты нужен мне
На много лет.

И снишься мне
Всегда так ярко…
Усну навек
Без губ твоих.

И вижу я
Тебя повсюду,
И в тишине,
И в мёртвом сне

И в сердце ты
Останешься, как чудо,
Ты — свет во тьме,
С тобой — живу.

‎В нашем мире нельзя быть не жестоким
‎без жестокости нам не выжить сейчас
‎будь то добрый 
‎будь злой
‎но всегда оставайся собой
‎ты не знаешь чем закончится жизнь
‎ты не знаешь что будет в дали
‎воспоминания о прошлом
‎как неудачный файл
‎возьми да удали

Телефон моргает красным.
Пятнадцать процентов.
Я сижу на скамейке в парке, 
а он — единственное окно в доставку еды, мемы и рабочую почту.
Встаю. 
Ищу розетку у закрытой кофейни.
Господи, 
как же мы дешево
продаем свое право 
просто посидеть в тишине.

Потанцуй со мной Морена, 
Хоть немного потанцуй,
Позабудь о своих звёздах,
Подари мне поцелуй. 

Но противилась Морена,

— Не танцуют День и Ночь, 
Не живут Зима с Весною, 
Уходи Ярило прочь.

Но не уходил Ярило всё ему в Морене мило 

— Позабудь хоть раз Морена, 
Ты о строгости своей, 
Загорятся два светила, 
Будет людям веселей. 

— Нет в опасностях забавы, нет и радости земной, 
Уходи Ярило — Солнце, забирая свет с собой. 
— Ах, прекрасная богиня, так чудесна, 
Так умна, 
Но одна, ты в лунном царстве, 
Потому и холодна. 

Призадумалась Морена и сказала 
— Потанцуй, 
Разукрась мой серый вечер, яркой краской разрисуй.



О, как она была прекрасна, 
Ты ей замены не найдёшь,
Ей идёт чёрный, идёт красный 
И даже белый красит Ложь.
О, как она была прекрасна, 
Плетя фантомную любовь, 
Надев наряды Правды ясной,
Пошла грех сеять и пить кровь. 
О, как она была прекрасна, 
Скольких взрастила подлецов 
И бьётся Правда с ней напрасно, 
Прекрасна Ложь, ответ таков.
О, как она была прекрасна, 
Когда пустила страшный слух, 
Народы ссорила негласно,
Чтоб в людях Божий свет потух. 
Но как-то раздалось «Довольно»!
И кто-то вывел Правду в Мир, 
А что же Ложь, ей стало больно,
От собственных кровавых игр.




Тише, медленнее, волнами, 
Не показывай всю натуру, 
Слишком много тех кто руками 
Хочет взять и испортить фигуру. 
Акварелью, гуашью, бросками, 
Нарисуй им огонь, раз так просят, 
Тише, медленнее, стихами, 
Опиши всех врагов, где их носит…
Всех кто думает, что ты слабее, 
Всех кто с фальшью поёт комплименты, 
Тише, медленнее, волнами, 
И контрольный придёт, как в моменте…
Нет, не выстрел, есть хуже — прозрение 
Голос муки, сильней любой пули, 
Тише, с грацией и слезами, уходи, 
Ведь враги все уснули.



Её мысли — стая в облаках,
Её голос, как колосьев шелест,
Платье цвета розы, а в руках,
Старый зонтик, вязаная прелесть.
Её взгляд — затмение луны,
Волосы, как огненные искры, 
Её жесты для других странны,
Музу на холсте писал я кистью.
У нее на всё есть свой ответ,
Что порою просто поражает,
Её мысли — стая в облаках,
Моя кисть за ними воспаряет.

Версаль 😏⚘️

Как можно взять и предать собственные крылья?
Сменять полёт на цепи, небо — на гранит?
Забыть, как звёзды в темноте тебя хранили,
И продать тот свет, что в сердце до сих пор горит?

Ты помнишь ли, как ветер волосы овеивал,
Как мир лежал у ног в рассветной позолоте?
Как каждый шорох будто тайну открывал,
И ты не знал ни страха, ни нужды в заботе?

Ты был рождён не для земных, холодных стен,
Не для поклонов тем, кто душу не оценит.
В тебе звучал торжественный небесный плен,
Что даже смерть своей печатью не отменит.

Но ты решил, что крылья — бремя за спиной,
Что легче стать одним из тех, кто полз по грязи.
И заключил с молчаньем договор глухой,
Назвав свободу глупой прихотью фантазий.

Как сладок был обман! Как тихо лгал покой!
Как ловко ночь скрывала трещины на коже!
Ты думал: «Стану, наконец, самим собой», —
Но стал на всех чужих предателей похожим.

Ты отрекался от небес за медный грош,
За чью-то благосклонность, за чужие взгляды.
Но разве счастье там, где в сердце — только ложь,
А вместо звёзд — витрины, маски и награды?

Ты прятал их в складках бархатного сна,
Срывал с памяти воспоминания, как листья.
И говорила совесть: «Это не война,
Ты сам себе устроил то самое бесчестье».

А крылья ждали. Молча. Верили в тебя,
Не требовали клятв, да не требовали платы.
Они хранили память прежнего того огня,
Пока ты забывал, кем был вообще когда-то.

Их белизна темнела в сумраке ночей,
На каждом пере — пыль несбывшихся стремлений.
Ты стал богаче? Нет. Ты стал лишь холодней,
И мир не дал взамен утраченных мгновений.

О, сколько раз ты поднимал к луне глаза,
Но опускал их, встретив собственное небо!
И на ресницах застывала вдруг слеза,
Как соль морей, в которых ты ни разу не был.

Ты обвинял судьбу, людей, чужую власть,
Твердил, что жизнь тебя ломала понемногу.
Но кто велел тебе так низко, гордо пасть?
Кто, кроме страха, преградил тебе дорогу?

Ты предал крылья не в один жестокий миг,
Не в час, когда гроза над головой гремела.
Ты предавал их каждый раз, когда привык,
Молчать о том, чего душа твоя хотела.

Когда смеялся вслед чужой жестокий рот,
Ты отступал, чтоб не казаться слишком странным.
И каждый раз, когда естество рвалось в полёт»,
Ты отвечал ему равнодушием туманным.

Но есть предел у всех искусственных высот,
У золотых дворцов, построенных на лести. Однажды зеркало безжалостно вернёт,
Тебе лицо, забывшее о чести.

И ты увидишь: нет ни демонов, ни тьмы,
Ни злой руки, что обрекла тебя на муки.
Есть только ты — среди безмолвной пустоты,
И два крыла, лежащих у твоей же руки.

Не всякий грех прощает утренний рассвет,
Не всякий шрам исчезнет от красивых фраз.
Порой назад дороги к прежней жизни нет,
Но даже пепел помнит пламя, что погасло.

Так подними же перья, если жив ещё,
В груди твоей хоть отзвук прежнего размаха.
Пускай весь мир встречает каменным плечом,
Не дай чужому смеху для тебя стать страхом.

Пускай твой первый взмах окажется смешным,
Пускай земля напомнит каждое паденье.
Ты не обязан быть для всех вокруг святым,
Но должен дать себе хотя бы шанс на воскресенье.

Ведь крылья — не украшенье за спиной,
Не символ власти, не эмблема совершенства.
Они — тот голос, что остался лишь с тобой,
Последний знак твоего былого первородства.

Так как же можно предавать свои собственные крылья,
Менять простор небес на клетку золотую?
Ведь даже если жизнь тебя переломала,
Душа всё помнит высоту — и ждёт иную.

И если ты однажды встанешь на краю,
Своих потерь, своей бесславной эпопеи.
Взгляни на них опять — и признай вину свою:
Нельзя предать их, не предав себя сильнее.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)

Его лицо в ночной тени,
Укрыто мраком, скрыто тайной.
Но тянется рука в тиши,
Как луч надежды, неслучайный.
Протянута ко мне, как зов,
Сквозь бездну страха и сомнений.
В нём сила всех моих основ,
И свет забытых откровений.
Он — мой якорь в океане,
Где бури рвут мои мечты.
В его прикосновении — знамя,
Что веру возвращает ты.
И в этой темноте глухой,
Где каждый шаг — борьба с собой,
Его рука — маяк святой,
Ведущий к истине, домой.

Нетронута, красива и юна
В её глазах горит огонь
Душа невинна и чиста
Главную она играет роль

Ещё не испробовав вина
Незнает горести, тоски, печали
Её улыбка словно яркая искра
И серые тона пока что не достали

Коварства, злоба, они ей не известны
Настолько в её сердце много истинной любви
Как если б с ней сравнили океаны
И в ней огромною армадой тонули корабли

Она жила в дорогах и рассветах,
В билетах с датой, стёртой от дождей,
В случайных городах и редких встречах,
И в картах, где не хватало якорей.

В её глазах — менялись континенты,
И каждый взгляд был будто новый путь,
Она не признавала «постоянно»,
И не умела просто отдохнуть.

Я рядом с ней учился видеть шире:
Как дышит море, как молчит вокзал,
Как можно быть везде — и в целом мире,
Но всё равно искать свой главный зал.

Она смеялась — и звучали страны,
В её словах был ветер и простор,
И я не знал, как люди держат пламя,
Когда оно не терпит коридор.

И я влюбился — тихо, без границы,
Как будто сам стал частью её карт,
Где вместо линий — только вереницы
Дорог, что начинаются с «сейчас».

Я не держал — и в этом было чувство,
Не запирал, не звал её «останься»,
Ведь если любишь — значит это искусство:
Идти рядом… и не мешать меняться.

И, может быть, в одном из новых завтра
Она вдруг вспомнит — между двух дорог,
Что был один, кто не искал возврата,
А просто рядом быть с ней… тихо мог.