Я был хорошим абсолютно для всех:

Для близких, для чужих, для детей и для тех, 

Кто бессовестно лепил из души моей клоуна, 

Веселого актёра, живого и мёртвого. 

Я думал, что в этом мораль этой жизни -

Быть хорошим для всех, помогать, быть открытым. 

Но в какой то момент все изменилось, 

Я стал злым и обиженным, и типо сердце разбилось? 

Я не желал причинять людям зла, 

Но слова те ужасные стали частью меня. 

И мыслям страшным конца я не видел, 

Я был зол, зол, и мир ненавидел. 

Люди просто швыряли за то, что я жив, 

Они просто были злыми, без капли души. 

И я стал таким же под камнем Сизифа, 

100 раз сделай добро и снова всё мимо. 

И по сей день я горю в этом пламени - 

В пламени злобы на себя и на мир. 

И по сей день я борюсь с тем, что намертво

Вживилось в меня, словно в сладостный пир. 

Иду, ругаюсь про себя -
вот сволочи бродяги, 
средь бела дня
сумели обнести меня! 

Нет кошелька и телефона, 
возможно, на ходу я спал, 
когда сумели, подлецы, 
украсть с руки моей часы? 

Тут действовал
профессионал, 
законы фокуса он знал! 

Заявление написал, 
хоть знал, найти его не смогут! 

Иду, афишу прочитал, 
что выступает Акопян, 
пришёл и сел в первом ряду, 
всё рассмотрю и всё пойму! 

Подходит Акопян ко мне, 
пассы руками вытворяет
и из кармана моего
кошелёк вручает, 
а из портфеля — телефон, 
часы я вижу на руке, 
в глазах моих недоумение, 
а он смеётся,
я, не карманник и не вор, 
Я, иллюзионист — волшебник! 

Одна: «Смирись. Молись. И верь —

Сойдут с небес, спасут от бед».

Другая: «Не лги себе теперь!

Им дела нет. Тебя там — нет».

Одна: «Прости, и свет войдет».

Другая: «Мсти. Они — ничто.

Твой шанс — в огне. Пусть пламя жжёт.

Твой страх — их корм. Твой мир — их логово».

Одна: «Ты дочь. Ты не одна».

Другая: «Где они, моя любовь?

В душе — зола. Кругом — стена».

А после — тишина. И вновь

Священник: «Встань. Терпи. Проси».

А тот, чья ласка не согрела:

«Гори. Беги. Не подходи».

Одна — в огонь. Другая — в бегство.

Одна — в колени. Та — в вираж.

И пламя — суд. И пламя — детство.

И трон стоит. Но он не наш.

И ни одна не скажет: «Хватит».

И ни одна не скажет: «Нет».

Они вдвоём друг друга тратят

И длятся так за годом год,

Не зная, кто из них —мне ответ.

беги через равнины и леса,
за ними — тьма кромешная,
переступай через себя —
откроются ярчайшие известия.

любуйся, рядом с озером
твоя судьба по жизни,
мечтайте вместе с нею
и будете счастливыми.

не забывайте прошлое,
в нем кроются фрагменты,
которые по-новому
расскажут вам про детство.

смотри сквозь призму нежности,
на мир с оттенком серого
и вспоминай поэта первого,
что о тебе писал.

Тишина и свобода,
Одинокий ворон
Летает по просторам,
Гибко облетая всё.

Ищет, где приземлиться, —
Ведь он остался дома.
В снежную зиму
Не улетел с птицами чужими.

Но хочется такого, чтобы
Было всегда:
Не жари не холод,
Не обжирательство не голод.

Скачет на лошади джигит,
Его душа ярче пламени горит.
Провожая восход и закат,
Нож бросая в огонь,

Свеча влюблённости горит,
И мысли джигита освещая,
О девушке в национальной одежде —
Всё думает о ней джигит.

Сон — мечты его рисунок,
Цветок влюблённости срывая,
Допивает кофе свой джигит,
На верховую езду он спешит.

Бросается в бой храбрый солдат —
Началась беспощадная война.
И каждый умерший в бою солдат —
Теряет сына любящая мать.

Большая честь и уважение
Воспитавшей сына матери,
И тем, кто бросился защищать своих,
Не забудет родина-мать!

Кто-то вернулся, а кто-то нет
Из храбрых героев-солдат.
Не забудем павших за родину
Наших защитников-солдат.

На войне, сильно веря в победу,
Мама смотрит сыну в глаза.
Нехотя, со слезами на глазах,
Мама отпускает в бой молодого бойца.

Текут слёзы, обжигая их щёки,
У матерей храбрых солдат.
С болью в сердце верят,
Что с боя вернётся их любящий сын.

И вот уже стоит большая рота
Храбрых молодых солдат,
Готовых броситься в бой,
Чтобы был мир над головой!

Под светом солнца,
Под голубым небом —
От вражеских бомб
И пуль зимой и летом

Окровавленная, спаханная,
Чёрная земля.
И на этой земле
Гибнут миллионы солдат.

Отчего ты стала,
Жизнь, жестокая такая?
Почему все
Стали гибнуть вдруг?

Причём тут
Мамы, дети, старики
И отдающие жизнь
Свою за мир солдаты?

Чтоб ещё пожили
Хоть чуть-чуть
Те, кто ещё не видел
Мир в глазах своих.

Устал, но сплю — и сплю без снов,

Устал от слов, устал от слов.

Устал от лиц, что входят в двери,

И в них — ни капли, ни потери.

Устал от тишины ночной,

Устал от себя самого.

Устал от мысли, что устал,

Но всё иду — и всё молчу.

Не просто стихи,
Не просто смирение —
Я строю миры,
Ищу исцеление.

Где быть кем хочу,
Не быть кем придётся,
Как птица лечу
Наверх, прямо к солнцу.

Я строю миры —
Вселенные смысла,
Вне правил игры,
Ломая границы.

Где физики нет,
Назло гравитации,
Где хочется быть,
А не просто казаться.

Без масок, ролей,
Без лжи и позёрства,
Без ржавых цепей,
Без ка́призов потворства.

Я строю миры —
Соты чистого света,
Где вместо игры —
Острие без ответа...

06.08.2026г.

Шуршавник тёк по кукше вброд,

Где соня мусолькал свой хоровод.

Брынзлатый скипень воротял мазур,

А хлюпик цапнул за неба шнур.

Там, где кувыркалась совесть в тошне,

Клокнутый веник метёл по стене.

Он шамкал, он брызгал, он кукрыл шип,

И в тапках утопленых прятал свой скрип.

А рядом — шурумкал пустой рукав,

Он чмурил закат, закусив рукав.

Из носа текли голубые кроты,

Они выли в такт — и это не ты.

Белиберда — не бред, а писк,

В которой все буквы — как в решете риск.

Там цифры — не числа, а мокрый песок,

Там лев — это плот, там плот — это сок.

Ахинея плясала на лампе в углу,

Она выла на луну, как пила на золу.

Она хрюкала словом, мычала во сне,

И вдруг превратилась в ответ на вопрос.

Какой? Не скажу. Я и сам не знаю.

Я просто шуршу и в шуршавнике таю.

Там рифма за рифмой — как гвозди в крышку,

А смысл — в карман, и зашейте налипшую

К нему же бумажку, на ней — три слова,

Но их не прочесть — там особая кровь.

Кто понял — тот съел, кто не понял — тот выпил,

А выпив — упал, и упав — не доплыл.

И всё. И точка. И нет продолженья.

Лишь шуршавник на кукше — и тень без движенья.

Она шепчет: «Забыл?»

А я ей: «Забыл, но ещё не ушёл».

Так вьётся строка, как безумный клубок,

Где каждый слог — как щелчок, как ожог.

Здесь белиберда — не бред, а закон,

А кто не понял — тот просто… никто.

И в финале — шуршавник ушёл в никуда,

Он там, где кончается текст, как вода.

Он там, где слова — это только слова,

И даже не важно — идёт голова

Или нет. Или есть. Или просто шуршит.

Ахинея молчит. И луна не спешит.

А ты — просто ты, прочитав этот бред.

И это — единственный. Точный. Ответ.

В моей квартире жутко тесно
Коль было бы в ней больше места
Я бы скопила все портреты:
Свои удачные, кривые, безобразные.
И те, что для других, как чёрный квадрат, непознаваемые
И те, что дикими казались остальным:
«Как Врубель вы, что Богоматерь с Эми разглядеть вольны.»
Послушайте, коль было бы в ней больше стен,
Мне было бы куда смотреть и разойтись!
Но «было бы»...
Было, что наступило, как надоело мне язык ломать об это «бы»
Я не горжусь уже, что с легкостью терплю я запах скипидара
Что чужды мне не нравы ближних и родных.
Что я могла бы захватить пространство
Одновременно: третьяковка, лувр, с ним Париж.
А мне реальность уже стала горчеватой!
Кого водить вдоль километров моих стен?
Какой дурак оглянется повторно
Чтоб разглядеть деталей россыпь, и череду престранных мелочей.

В моей квартире жутко тесно...
Опять смиренный выдох, дурманит дым от сигарет.
Где комната теснит картины, там сразу же и тесно голове.
Я загадала быть в том мире, где места хватит сразу для двоих.
Где полотно веретином бы бесконечно расширялось
И сопровождалось интересом, с такой же степенью в глазах других.
Моё желание уносили птицы.
Такие алые,
Как кровь, как боль войны, как вместе сила ветра, огня, солнца и земли.
Как сильная любовь моя к бескрайней глади, как сладости свободы, как паруса из повести Грина.
И всё что нужно мне, я подпишу контракт делить с Тобою.
Не жалко мне ни места, ни картин
В том мире теснота это антоним
Пусть даже этот мир в хрущёвке, в обувной коробке, в спичичном коробке.

Разделишь Ты со мной однажды,
И чашку кофе, и бокал вина.
И в будний день по вечерам со мной за фильмом будешь
И в выходной с утра мы за уборкой, всё так же не без ласки и смешка.
И ты не станешь в моей жизни просто дополненьем.
В моей душе ты исключительный шедевр, натура среди всех искуственных камней.

Я бы скопила все портреты:
Свои удачные, с Тобой, любимый, и втроём. 
И те, что впредь в глазах других предметы зависти.
И те, что раньше дикими казались мне самой.

Сейчас я пребываю в том же месте,
И стены дома всё ещё не отличались шириной
Но впредь в моей квартире мне не тесно
Поскольку её всю наполнило тобой.

Вкус горечи.

Окурок за окурком,

Летит от лёгкого к душе,

Я стал завистливым придурком,

Я не творец, не нишевый ассортимент.

Чрез час фантазия подарит

Мешок иллюзий с тонной идеала.

Там я умыт, успешен, истинно красив,

Там только я всего добился сам,

И все прохожие вздохнут по мне с улыбкой,

И тихо повторят под нос:

«Да он всё сам, сам сам!»

А я метнусь по Тухорецкой улочке.

Возьму бочонка «Старого»,

И посмерюсь как тыщу раз до этого:

Фантазия моя — всегда кальмары в кляре,

А пресный хлеб сухой — трагическая реальность.

Небеной — небо, что быть небом не хочет,

Оно устало быть синим и чистым.

Оно хочет стать колким, кривым, серебристым,

Хочет стать тобой — тем, кто дышит и точит.

Небеной — это дождь, что идёт не наружу,

А внутрь — в грудь, в лёгкие, в самую стужу.

Это облака, что застряли в горле,

Комом слёз, что не выплакать в поле.

Я смотрю в небеной — там ты, как обломок

Небес, что упал и не сломан, не робок.

Ты — небеной, я — небеной,

Два неба, что стали домом для нас,

Для тех, кто боится синевы и пустоты,

Небеной — это я, это ты, это мы.