Город занят собой.
В сизой дымке потоки ревущие,
Пешеходы спешат и теряются в шуме слова...
Ветви старых деревьев, как будто ресницы, опущены
И уже запылилась, едва показавшись, трава...
Год за годом летит, перемены верша незаметные,
Создавая пейзажи из редких удач и потерь,
И хотелось бы нам, чтобы краски там были лишь светлые,
Только где же такие картины увидишь теперь…
Мы на небо глядим, позабыв о заботах, внимательно,
А над городом царствует вечер, листву шевеля,
И уверены мы, где-то есть, где-то есть обязательно
В бесконечном пространстве другая планета Земля,
Там среди океанов плывут континенты цветущие,
Над хрустальной Невой Петербург утопает в садах,
И неведомо как, только люди, в том мире живущие,
Позабыли давно о болезнях, войне и слезах...
Я приеду туда, у судьбы испрося позволения,
Обменяв все проблемы на синий волшебный билет,
И от солнечной радуги взяв наугад направление
Отыщу я худого парнишку пятнадцати лет
Я узнаю его по глазам и учебнику физики,
По улыбке и тысяче прочих знакомых примет,
Поболтаем немножко о книжках, девчонках и лирике...,
От него я себе передам долгожданный привет.

Если в бою не погиб – может кто-то дотащит
до брезентовых стен госпитальной палатки в тылу.
И, возможно, окажутся лишними цинковый ящик
да листок «формы двести» с печатями в нижнем углу.

Тарахтит генератор, дымя острой дизельной гарью.
Свет мигает несносно, в сердцах матерится хирург.
Стало нечем дышать в лазаретном тошнотном кошмаре.
Банки кофе и курева снова не хватит к утру.

По фамилиям галки поставлены в списках счастливцев,
и «трёхстотых» уже распихали во чрева бортов,
но из памяти вырвать нельзя искажённые лица
перебитых мальчишек под белой одеждой бинтов.

Эх, послать бы войну эту нах и не резать по нервам,
да от жуткой работы по-волчьи не выть по ночам.
Только душит солдатиков злая костлявая стерва,
не давая ни шанса на отдых военным врачам.

Грубо требует с них непомерно высокую плату
за победу над смертью, почти ежечасно, война.
Всплакнёт медсестричка в забрызганном кровью халате.
Только в суточных сводках не пишут врачей имена...


Примечание автора.
«Форма № 200» — извещение о смерти.
«Трёхсотый» — груз №300 на штабном языке.
Он означает раненых, которых следует перевезти
в стационарный госпиталь после операций,
сделанных в полевых условиях.

А ты знаешь, 

Блуждаю один в темноте беспросветной,
В объятьях пустот и чернеющих мыслей.
Всё светлое — призрак надежд безответный,
Качающий время в весах-коромысле.

Холодная рябь окружающих, эхом,
Сквозит путы жизни, сковавшие тело.
Слияя подкожно единственным вехом
Отвергнутых истин — сознание пело.

Слепая дорога напрасных скитаний
Клубится, крутясь в невозможности шар,
Из нитей сплетённый, обычных желаний —
Не видно развязки. Немой тротуар.

Бреду по округе пустых разговоров,
Не тронувших нужные струны души,
Плетусь по изнанке чужих коридоров,
Окутанный мраком уютной тиши.

Тени то тянутся, то отступают,
Неспешно играя, танцуя со мной.
То тают, то куполом тьмы покрывают,
Качая весы перекрёстной волной…

Жанр: Философская лирика / Тёмная лирика / Экзистенциальная элегия

Я боюсь быть раскрытой, боюсь быть пустой,
Боюсь, что назовут меня слишком простой.
Боюсь быть распущенной, боюсь быть чужой,
Боюсь, что останусь навеки одна и с собой

Но я прячу глаза, я боюсь быть смешной,
Боюсь, что назовут меня слишком простой.
Боюсь быть ненужной, боюсь быть чужой,
Боюсь, что останусь навеки немой.

Я знаю, есть тот, кто уже всё решил,
Он мне приписал то, чем я не жила.
И я не прошу, чтобы он полюбил, 
Я просто хочу, чтоб неправым он был.

Мне хотелось бы быть с тобой рядом.
Заплетать бы мне наше утро, в твои солнечно — жёлтые косы.
Мне б в твои голубые глаза заглянуть, Что озёрами синими кажутся, подержать тебя за руку, просто сказать, как ты безгранично мне нравишься.

Шуршит от ветра в поле кукуруза.
Скрипит в ночи её безмолвный страж.
К ядру земли лежит его гипотенуза.
Он водружён навеки — плесневелый паж.

На запад и восток расправив руки,
Взывает времени своим существованием.
Его судьба в локальности не знает скуки,
Встречая каждый день холодным обещанием.

Обрывки ветоши колышутся от звуков,
Вибраций щёлканий пришедшей саранчи.
Во тьме кромешной, держится обет поруков,
Впиваясь в тело, словно звёздные ключи.

Кто тот герой, что заточён в гнилую клетку, 
Что вылеплен из глины и травы?
Плеяда Ара освещает этот идол-статуэтку,
Смеясь лучами, что любовь ночной вдовы.

В тени глаза его, соломенная шляпа,
Скрывает от насмешек вечности огней.
Недвижим телом, но с нутром сатрапа,
Он держит пост с упрямостью камней…

Жанр: Тёмная лирика / Мифологическая поэзия / Экзистенциальный хоррор

Примечание:
Плеяда Ара — созвездие Жертвенника.

Море и солнце красивы как ты, искры в глазах и всё сжалось внутри.
Ласковый голос, игра твоих слов, стал составляющей всех моих снов.
Глаза словно небо по доброму взглянут,
Душа моя чище на миг снова станет.
С тобою мне легче живётся на свете,
Ты -счастья мой лучик, спасибо тебе.

В глухом лесу, где сумрак спит,
Где мох на камне серебрится.
Под древней елью дух сокрыт —
Никем не видимый, таится.

На нём — маска некокабури,
С узором странным, неземным.
И сам себе, в ночной лазури,
Он имя дал — лесной дух ним.

Он говорил с ручьём весною,
С луной беседовал в тиши.
А ветер, шелестя листвою,
Ему рассказывал о жизни.

Но сторонился всех людей,
Не зная дружбы и привета.
Средь сотен звёзд, среди теней,
Он был один во всём на свете.

Так шли безмолвно день за днём,
Сутки сменялися годами.
Он был один со своим сном,
Со звёздным небом над ветвями.

Пока однажды у пруда,
Когда заря уже гасила —
Последний луч, пришла туда,
Девочка одна — тихая, как лира.

Она пришла совсем одна,
С венком из полевых ромашек.
И, не страшась его лица,
Спросила: «Ты один живёшь здесь, странный?»

Он промолчал. Потом сказал:
«Я дух лесной. Меня не бойся».
А сам впервые испытал,
То, как слово «свой» зовётся».

С тех пор она к нему ходила,
В тени берёз, в вечерний час.
И постепенно жизнь открыла,
Тому, кто жил один до нас.

В лесу, где сумрак пьёт росу,
Где дремлют древние дубравы,
Она нашла свою красу
Средь тишины лесной державы.

Там ветер шелестел листвой,
И светлячки, как искры счастья.
Вели её прямо за собой,
В таинственные тёмные чащи.

А он всё ждал её в тени,
Среди деревьев вековых,
И их короткие диалоги,
Становились дороже всех других.

Она росла — и год за годом,
Менялся голос, взгляд и стать.
А он всё так же был природой,
Которая не знала — как стареть.

Она взрослела. Он же — нет:
Лишь маска старше становилась.
И каждый их вечерний след,
В его душе навек хранился.

Они встречались у ручья,
То под луной, то на рассвете.
И понемногу для неё,
Он стал роднее всех на свете.

Они не знали слова «вечно»,
Не клялись в верности судьбе.
Но между ними было нечто,
Что было больше, чем «тебе».

И вот однажды среди лета,
Когда закат горел вдали.
Она сказала тихо это:
— Ты мне дороже всей земли.

Он долго молчал, и отвернулся,
Скрывая трепет за лицом.
И лишь едва к ней повернулся:
— Мне страшно стать для тебя концом.

Она не поняла сначала,
Но он поведал ей секрет:
— Когда меня коснётся людское тело —
Меня уже не станет. Вот ответ.

Я не могу тебя коснуться,
Не в силах взять тебя за руку.
Стоит только мне прикоснуться —
И я исчезну, прощаясь навсегда с тобой.

Она заплакала без звука,
А он смотрел в ночную даль.
Им оставалась лишь разлука,
И эта горькая печаль.

Они встречались. Говорили,
Смеялись, пряча грусть свою.
Друг друга искренне любили,
Но не могли сказать: «Люблю».

И всякий раз, когда рукою,
Она пыталась к нему быть ближе,
Он отступал от этих движений,
Чтоб не исчезнуть в ней, как в тиши.

Но всё же в памяти его,
Она была светлее света —
Как первый луч среди лесов,
Как песня, скрытая от ветра.

А лес хранил их разговоры,
Их смех, и шёпот у реки.
Как будто знали даже горы,
Что близок час разлуки их.

И вот однажды в чаще дальней,
Раздался детский крик во мгле.
И дух, забыв про страх печальный,
Помчался по сырой земле.

В огне, в тревоге, среди ночи,
Он человеческое то дитя —
Спасал, хотя на этот раз был точно,
Обречён — и знал без оправданий это сам.

Когда ребёнок был спасён,
Он вдруг почувствовал усталость.
Его волшебный мирный сон,
Растаял, словно в нём не стало:

Ни сил, ни времени, ни дня,
Он понял: близится минута.
И тихо прошептал: «Меня,
Теперь уже не станет. Скоро…»

Она пришла к нему сквозь лес,
Увидев свет, что мерк во мгле.
И он стоял среди небес,
Почти прозрачный, как во сне.

— Не уходи! — она сказала,
— Мне жаль… — ответил дух лесной.
И маска тихо задрожала,
В его руке перед землёй.

Он долго не решался — но всё же,
Да и столько лет боялся дня —
Когда прикосновенье сможет,
Отнять его у ней, себя.

Но он взглянул в её глаза,
Уже не прятал перед ней свой лик.
И прошептал:
— Прости меня…
Я быть хотел с тобой единым.

И в первый раз за много лет,
Забыв о собственной судьбе.
Он обнял её — и в ответ,
Она прижалась к нему крепче.

Не было ни боли, ни страха,
Лишь тихий ветер с высоты.
И растворялся понемногу,
Его силуэт среди листвы.

Она держала пустоту,
Где только что ещё был он.
А над деревьями в высоту,
Взошёл задумчивый небосклон.

И лишь маска у реки,
В траве осталась после той ночи.
А светлячки среди ветвей,
Кружились, будто знать не прочь им:

Что там, где кончилась любовь,
Она порой живёт сильнее.
Что даже тот, кто стал лишь тенью,
В душе останется ещё живым.

Прошли года. Времени много —
Вновь вернулась в ту глушь одна.
Но в памяти жила того парня фигура,
Которого забрала тогда весна.

С тех пор, когда приходит май,
И ложится на дорогу.
Затем приходит в этот край,
И долго слушает тревогу:

Берёз, ручья и старых крон,
Где прежде жил одинокий дух.
И ей порою кажется: что он,
Опять смеётся где-то вслух.

Она взглянула в темноту —
И вдруг увидела знакомый.
Мерцающий вдали огонь,
Такой родной и невесомый.

И ей почудилось: сквозь лес,
Дошёл знакомый голос тихий:
— Не бойся. Я ещё здесь есть —
В мерцании ночном и диком.

И с той поры, когда темно,
Спускается на лес усталый —
Там виднеются тысячи огней,
Над той поляною немалой.

Как будто кто-то ждёт у троп,
Которой нет на картах к ней дороги,
Где память бережёт любовь,
И не стирает её годы.

Пускай любовь их коротка,
Пускай судьба была жестока —
Есть чувства, коим не нужна,
Ни вечность, ни чужая клятва.

Ведь если кто-то был тебе,
Дороже целого столетья.
Он не исчезнет в темноте —
Он станет факелом в твоей памяти.

И лес, где мерцают те огни,
Хранит их встречу год за годом:
Там не кончаются они —
Там остаются частью леса.

Она не знает, был ли он,
Лишь сном, рождённым часом лета,
Но каждый год в назначенный срок,
На ветке ждёт её та маска.

И если ночью лес уснёт,
А месяц вспыхнет над поляной.
То ветер тихо ей споёт,
О том, кто стал её любовью —

О том, кто в сумраке исчез,
Но не исчезнет в её сердце.
О том, кто стал дыханьем леса,
Мерцаньем звёзд и светом вечным.

И если ты однажды ночью,
Увидишь блик в густой траве.
Не торопись идти за ним —
Возможно, память шепчет тебе.

А может быть, среди ветвей,
Где спят деревья вековые,
Кто-то всё ждёт тебя у троп,
Где светлячки горят живые.

И, может быть, когда луна,
Взойдёт над чёрною чащобой.
Ты вновь услышишь смех тех дней —
Тот самый, настоящий и родной.

Ведь там, где светлячки горят,
И ветер ходит между сосен.
Любовь не умирает — никогда,
Она живёт, пока мы помним.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)