Я с ноября в твои глаза смотрела;

ты видел те влюблённые глаза.

тогда все песни я тебе бы спела,

если бы ты мне «как дела» сказал.

А за окном весна.

когда мы встретимся?

подобно листьем разлетимся,

и буду я опять одна.

А ты давно не одинок.

втречаешься с другой брюнеткой,

которая подходит тебе больше,

и с ней ты более надёжен.

И вот пишу сейчас стихи,

да, в каждой строчке, это ты.

надо сложить их всех в архив.

перенести все мысли на листы.

Возможно все стихи фигня.

но я без них буду не я

наверняка, читаешь этот стих,

и даже ты не представляешь,

сколько в шкафу у меня их.

Тебя люблю сильней ещё,

но от тебя глаза вновь спрячу.

пойдут рекой слезы со щёк,

ведь я незнаю, что для тебя значу.

вернее, знаю врядли что-то значу.

Дай мне немного, немного, многого не прошу, 

У Бога тебя отбираю и руки к тебе тяну,

Губы разжимаю и зову, и каждое слово как выстрел,

Я тебя отбираю, отбираю, но снова с тобою повисну.

Скоро выпадет снег и мы потеряем очередной февраль,

Я хочу столько любви, сколько ты мне не сможешь дать,

А сил ждать с каждым промозглым вечером меньше,

Буду тебя умолять «Воскресни, воскресни, воскресни в следующее воскресенье!»

Я тобою горю, горю, загораюсь и снова горю,

Говорю, говорю, а ты меня совсем не слышишь.

Запинаюсь под пристальным взглядом могил,

Думаю между слов о реке Игиль,

Ты мне ее чем то напомнила, потерялась в Ирбейском районе,

В котором мне не побывать, Красноярск не приветствует хтони.

Тебя выбивали на петроглифах и умоляли остаться,

Ты обещала вернуться, как возвращаются птахи,

Второго пришествия, как у Христа, уже не случится явно,

Прости меня, милая, я ждала, но снова не дождалась до марта. 


___
из любви, Rirnen. 

Такая правда жизни
И от этого так горько
Нельзя быть лживым
Это противно только
Обида ведь не возвышает
Когда крадут в обмане
И никого не воскрешают
После убийства вами 
Вам не вернут украденное
И с этим попрощайтесь
Для унижения ради
Это чужое счастье.

Цени свой свет изнутри,
Не дай никому унять.
Люди жестоки, лживы, безобразны,
Но не ты: ты любишь себя.

Скажи десять раз, что влюбился,
Скажи, что перестал вспоминать
О том, что в душе безобразно
Бывает и у тебя.

Заглуши лишний шум за собой,
Переминая пальцами рук.
Разреши себе жить без оваций,
Не теряя надежд и продолжая свой путь.

Бредёт паук по бледной паутине.
Трясутся ножки после долгого труда.
Он стридулирует той мухе, что погрязла в тине
Унылого и липкого гнезда.


Пустынный угол, где он сеть развесил,
Скрывается в уютной темноте.
Из треснутой стены он лапки свесил.
Нашёптывает ветер в черноте.


Паук разглядывает дом, свою работу.
Он перкуссирует по краске на стене.
Вгоняет мух в покорную дремóту
И вслушиваясь в ветер на спине.


Летит ещё одна, цепляется нелепо,
Не может больше крылья оторвать.
Дрожит, вибрируя, в объятиях склепа.
Паук шипит, он рад, натягивает прядь.


Он продолжает молча слушать ветер
Скользящий по наспинному кресту.
Его коллекция растет средь шёлковых тенетен
Из мух жужжащих на ремесленном посту.


Включился свет. С прерывистым жужжанием
Заходит в комнату на двух ногах
Большая муха-человек, что с пониманием
Кивает мелкому, держа расчëску в волосах.


Нашёптывает ветер из-за двéри
По крыльям и кристаллам глаз.
Как в старом и заброшенном партéре,
В других углах, её коллекция ведёт свой сказ.


Зачëсывая волосы назад и вбок
Большая муха на пол ставит банку.
И из неё, рой мелких мух летит в свой рок
Под выключенный свет, на паутинную полянку…


Жанр: Тёмная лирика / Философская притча / Мистика

2026

Пусть за спиной твердят: «Дурак!

Ты проиграл свой главный бой! »

Но мне плевать, что это так.

Я просто не пошёл с толпой.

Пусть за спиной ворчат: «Слабак! »,

Качают головой врачи.

Но я-то знаю — это так

Лишь оттого, что есть ключи

От двери, где не гаснет свет,

Где нет ни фальши, ни интриг.

И мой дурацкий амулет —

Простая жизнь. Я к ней привык.

Они умом играют всласть,

Сплетая сети из цитат.

А у меня другая страсть —

Увидеть утром листопад.

Пускай твердят, что путь мой глуп,

Что я проспорил им пари.

Я свой спасаю хрупкий суп

Из счастья, веры изнутри.

Пусть умники ведут подсчёт,

Чей интеллект острей и выше.

А я ценю, кто не солжёт,

И чей покой никто не спишет.

Пусть их карьера — на парад,

Где каждый шаг блестит наградой.

Мой «глупый», тихий променад

Сродни прогулке в роще рядом.

Они боятся оплошать,

Теряют сон от слова «если».

Дурак же учится дышать,

Не примеряя чью-то плесень.

И пусть итог мой прост и тих,

Без громких фраз, без пьедестала:

Я выбрал жизнь средь «не своих»,

Чтоб смерть меня не выбирала.

Ножом воткнули в спину,
Причём в кабацкой драке.
Винца бы с аспирином,
Чтоб позабыть о мраке.
С печальным серым взглядом
На тёмном дне стакана
Он был отравлен ядом
Внезапного обмана.

Глоток вина из фляжки,
И в голове туман.
Бокал холодной бражки,
И полный уж стакан.
Но где-то там, в сознаньи,
Вдруг вспыхнул яркий свет.
Как будто бы в изгнаньи
Увидел он рассвет.

Не верил в это сразу,
В мозгу лишь боль одна.
И, не моргнувши глазом,
Он выпил всё до дна.
А дальше как в тумане,
И вроде всё окей.
Пускай теперь обманет
Какой-нибудь злодей.

Я оказалась здесь совсем случайно,

меня тут быть,

наверно, не должно, —

хотя меня никто не видел 

в Дельфах, 

не видел, как прошу о милости богов.

Вчера была ещё совсем чужой —

но здесь, над полем, будто возвышаясь,

я чувствую нутром

само пространство, — и я иду‌.

Под созвездием

Медведицы Большой

ты за руку ведёшь меня

под небом,

и впереди — всё чёрный монохром,

где только руки, наши руки,

такие белые

по чёрному сплелись.

Как-то рассказывал мне человек

Легенду об одном мудреце,

Что в горах проживает свой век

И слова его запали мне в сердце.

Мудрецом тем был вовсе не старец,

А прекрасный юноша лет двадцати,

По внешности точно альфа-самец

И богатырской был он стати.

Сказал вот что он мне:

Не ищи богатства, там где нет,

Будь безконечно верен жене,

За всё дашь Христу ты ответ.

Не верил я изначально этому мудрецу,

Был он очень млад, не ведал реалий жизни,

По гороскопу я был подвержен стрельцу,

И в этом были мои боязни.

Но коснулся кто-то сердца,

И радость в душе наступила,

Проснулся я у колодца,

И была со мной чья-то сила.

Поверил. Стало тепло на душе,

Понял: мудрость не в бороде,

Не в заученных раньше клише,

Но и в молодёжной нынче среде.

В ночи луны, где тени пляшут в танце,
Жила колдунья с разбитым сердцем в глянце.
Обманом, болью огонь душу обжигал.
И мир вокруг в уныние стекал.

Но чары старые забыты и тихи,
Когда увидела глаза, как отблески стихии.
В них не один сошелся свет и цвет
В одном зрачке сошлись закат, рассвет
Рассвет небесный — чист, высок и ясен,
В нём первый луч пронзительно прекрасен.
Закатный пламень — терпкий, золотой,
Окутанный багряною фатой.
А между ними штормовая буря,
Что солью трёт гранитную натуру.
Три океана в глубине мужской,
Сведённые невидимой рукой.

Она, привыкшая к проклятой тьме,
Застыв, стояла в гулкой тишине.
Магистр рун, властительница снов
Не находила для такого нужных слов.

Ее покой, похожий на гранит,
Пред этим светом трепетно дрожит.
Он смотрит и нездешняя прохлада
Небесного рассвета ей отрада,
А следом мёд сгорающего дня,
Что плавит волю, голову пьяня.
Но стоило моргнуть и третья ипостась
Сметает всё, над логикой смеясь.

В глазах его начало всех начал,
Тот тайный свод, о коем Бог молчал.
Там утренняя дымка перламутром
Сплетается с вечерней алой пудрой.

И ведьма — та, что знала вкус полыни,
Терялась в этой ласковой пучине.
Как устоять, когда в одном мужчине
Живут три зверя на одной вершине?

Один поёт о вечности без края,
Другой сжигает, сразу исцеляя,
А третий дышит солью и бедой,
Маня её за огненной звездой.

Она, забыв про древние печати,
Про яд в кольце и лезвие заклятья,
Свою веками собранную власть
Была готова под ноги упасть.

Пусть мир ее изранен, словно камень,
Любовь, как шторм, взмывает в чёрный пламень.
И верит ведьма — этот странный сплав:
Рассвет, закат и праведность забав, -
Ей принесёт покой и счастье больше втрое,
Укрыв своей изменчивой волною.

Но помнит боль, что в сердце глубоко,
И страх терзает, смотрит пустота в лицо.
Увидит ли средь пепла и руин
Дрожащую девчонку? Он один,
Способный взглядом усмирить метель,
Вернув душе утраченную трель,
Заставив замереть седое время
И чары снять с невидимой постели,
Заставив лечь растрёпанную прядь
На тёплый палец… Ей бы не пропасть!
Скользнуть рукой у пятого ребра,
И кожа вспыхнет искрой серебра.

Смоет ли этот ласковый прибой
Всю черноту, унёсшую покой?
Принять ли сможет он ее ненастье,
Разбив осколки выцветшего счастья?
Она шагнула ближе, сделав вдох,
Перешагнув через эмоций ужаса подвох.
Коснулась пальцем века возле темени...

Миг длится вечность, а мгновение решало всё:
Шагнуть вперёд или сорваться прочь.
Но дрогнул сумрак, тая в забытье
Его зрачки позвали за собой сквозь ночь.
Ни слова не было произнесено.
Лишь веки опустились тяжело.

Стоит. Не смея сделать выдох-вдох,
Не зная правил, преступив порог.
Но делает навстречу верный шаг,
Сжимая намертво в руке маяк,
Решая раз и навсегда остаться.
И стены башни начали меняться,
Стекая воском от тепла двоих,
Под властью губ, пока еще чужих.

И задрожала, преклонив колени.
Рассвет плеснул доверием и светом,
Закат укрыл ее своим секретом,
А буря… буря замерла внутри,
Шепча ему: «Люби. Гори. Твори» .
Впервые ночь казалась ей не мглистой,
А куполом из аметиста,
Где каждый вздох — признание и плен,
Поднятый ею с выжженных колен.

Рассвет коснулся век прохладной сталью,
Смыв чернь с души дыханием росы.
Он спит, храним её незримою печатью,
И мир вокруг сияет от красы.

12.09.2026

Ночь распахнула бархатные шторы,
И город стих, укрывшись в полусне.
Лишь фонари, как бронзовые взоры
Глядят в окно, доверенное мне.

Я слышу, как скрипят чернила, зрея
В тиши, где время сбрасывает груз
Творения ночь — желанная затея,
Где мысль моя — расплавленный искус.

Она пришла без стука, без привета,
Вдохнув в ладонь дрожащее тепло
И вот уже, как в зеркале рассвета,
Всё, что болело, — в строчку перешло.

Здесь каждый вздох — как натяженный парус,
А сердце — компас, сбитый с берегов.
Я разбираю тьму, как нитку яруса,
Чтоб сплесть слова из искр и облаков.

О, эта ночь! Она не тратит слово,
Она даёт — и забирает тоже.
В ней даже слёзы, падая с основы,
Нам кажутся жемчужинами кожи.

Пишу Я не для славы — для забвенья
Того, что душу жгло из-под ребра.
В моём стихе — не прихоть, а горенье,
И в каждой строчке — вечности игра...

Я относил себя к поэтам -
Они несли меня обратно,
Накрыв щитом мой торс при этом.
Я меж щитов пал в деле ратном.

Писал, копьё макая в лимфу,
Ведь редко здесь сыскать чернила.
Бит за предложенную рифму.
Она меня и погубила.

Я пел, умерших поминая,
Не вычисляя виноватых,
Под звон восторженного лая
Собак и преданных вожатых.

Прощался с уходящим летом.
Прощался с каждым. Будто с братом...
Я относил себя к поэтам -
Они несли меня обратно.

Художник Иван Николаев