Зажёгся новый луч земли
И вспыхли тронутые им.
И в тот же миг сдались секреты,
Нечто пред ним мы не храним.

Зверь сердито зубы оскалит,
Словно зная, что будет потом…
И с надеждой он горе оставит,
Убегая столь резким рывком.

Пробегая сквозь пыль и туман,
Забывая ту боль, что терзала —
Он бежит, вспоминая курган,
Над которым заря замерцала.

Ночь укроет зверя зимой,
Тёплым снегом, который искрится,
До весны здесь наступит покой,
До того как рассвет загорится.

Звёзды нежно погладят леса,
И светать уже скоро начнёт,
Зверю свет чуть откроет глаза,
И заря за собой позовёт.

☾ ⋆*･ﾟ:⋆*･ﾟ

В тиши, где гас последний свет,
Мне лгали мягко, без укора.
И я поверил: в мире нет,
Ни зла, ни горести, ни горя.

Мне поднесли хрустальный мёд,
Сказав: «Испей — и всё забудешь».
Я знал: за этой гадостью — обман,
Но всё же выпил. Что же будет?

Она была нежней молитв,
Желанней истины суровой.
И каждый медовый миф,
Для меня становился как-то дорог.

Я научился улыбаться,
Когда хотелось закричать.
Учился правды не касаться,
Чтоб усладу эту не терять.

Мне говорили: «Всё пройдёт,
Ты только верь — и станет легче».
А ложь, как тихий паразит,
Во мне росла всё бесконечно.

Входила она без стука,
Не причиняя мне тревоги.
Сначала грела, прям как руки,
Затем сковала мои ноги.

Я стал бояться тишины,
Где суть слышна слишком ясно.
И прятал трещины души,
Под маской, будто всё прекрасно.

Я лгал другим, что всё в порядке,
А сам себе — что совсем не больно.
Так постепенно в этой гадкой,
Лжи стало тесно поневоле.

Она питалась моим «нет»,
Моим «потом», моим «не знаю».
И день за днём гасила свет,
Да новый сумрак обещая.

Я улыбался за столом,
А гости ехидным смехом заливались.
Но в теле, словно в старом доме,
Стенки моих костей на крупицы разлагались.

Мне говорили: «Как ты свеж,
Как безмятежен и спокоен!»
А я скрывал под складкой век,
Тот страх, которым был наполнен.

И было странно мне смотреть,
Как все спокойно продолжают:
Меня уже почти что нет —
А люди этого и не замечают.

Я становился с каждым годом тише,
Но голос мой считали кротким.
Я угасал у них перед глазами,
Как потрёпанная свеча за плотной ширмой.

Ложь всё сильнее прорастала,
И вкус её становился ядом.
Она мне душу отравляла,
Питаясь жизнью — каждым взглядом.

Однажды тихо спросил у отражения:
«Когда же я успел исчезнуть?»
Но зеркало хранило своё изречение,
И не давало вглубь никак взглянуть.

Я понял: ложь не убивает,
Ни криком, ни ударом злым.
Она с эмоциями ещё играет,
Пока не станет частью нас самих.

Ей не нужны ни нож, ни цепь,
Ни громкий приговор судьбы.
Достаточно сказать: «Терпи,
Так ведь легче жить, подавив свои мольбы?

И вот однажды за столом,
Все вновь смеялись, как обычно.
А я сидел почти уже полу-пустой,
И такой расклад мне был привычным.

Никто не видел, что конец,
Уже подкрался незаметно.
Я кажусь для всех живым,
А для себя — почти что пеплом.

Так алчной ложью был накрыт, настолько,
Мой мир, где правда умирала.
И лишь когда меня не станет,
Она впервые станет горькой.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)

Луна летит куда-то вдаль,
И мне ее совсем не жаль. 
Мой юный друг — постой, постой!
Возьми меня с собой. 


Я буду петь тебе баллады,
Про то, как гномы-великаны
Устроили однажды бунт,
Но для чего — все не поймут.


Я прочитаю тебе стих,
Про то как лес шумит и пахнет,
Про то где мыши строят замки,
Про книгу, свечку и перо,
И как живет один Пьеро.


Давай возьмем гитару, друже! 
И будем петь, как ты простужен.
Не хочешь? Приготовим ужин,
Ну или просто посидим.

А знаешь, надоело мне!
Пойду домой я под шафэ,
Где буду песни петь я лихо.
Там ждет меня моя Мальвина.

Я не сам решаю судьбу,
Не я пишу календарь этих дней,
Не я пишу сценария дня,
Я лишь принимаю судьбу,
Как и все
Я лишь ученик проходящий урок,
Где каждый шаг придуман Аллахом,
На улице солнце или луна,
И не ждя проходит неделя,
Куда идёт будущей свет,
Какие дела ведут меня до Бога,
Мне остаётся только всё пережить,
Встречать рассвет и провожать закаты,
Пускай сегодня всё наоборот,
И Аллах сам знает что делает,
Я принимаю это жизненный уклад,
И каждый шаг, где ровная дорога…

Лишь сердце ноет в темной тишине,
Лишь мысли снова выстроились в рифму,
И в этой вязкой, сонной тишине,
Слова лишь ловят мысли ряд за ряд,
Сама придумаю, что-то напишу,
В груди горит четвертый день подряд,
Я этот вечер безжалостно пройду,
Чтоб он меня, не о чём и не спросил,
Пускай дерзает этот боль, мне всё равно 
Пускай гоняет за собой тоску
Я лишь ищу, лишь маленький покой,
И капля света,
В мраке у окна…

А знаешь, я думала 
Что одна такая,
Рассветы встречаю у моря у края,
По тихим сомнениям камни кидая,
И тихо со грустью себя же терплю.
Я думала, что, только во мне этот холод,
И стены холодные, открытые окна
Но мир оказался безумно похожий,
Где тысячи душ, такие как я
Мы ищем похожих,
Средь сотни прохожих,
А ищем мы место,
Вдали от людей,
Всё то что казалось,
Таким невозможным,
Средь дней незаметных,
Исчезло во тьме,
Мы ищем прохожих, в толпе где народы, По голосу, темпу по адресу во сне, И в этом же мы в мире, мы ловим случайно, Похожие люди, и души, везде…

За закатом — закат, за рассветом — рассвет, 
Но жизнь коротка, времени нет. 
Лишь пара мгновений на то, 

Чтоб успеть, сквозь тучи и шторы
Звездою гореть, и в памяти мира,
оставить свой след.

Поставил точку золотую
В конце своей паганой жизни 
И выкинул из зала тую 
Тем верность доказав отчизне 

Жизнь — порнография, не боле 
Лишь способ убежать от ряли 
И этой беспросветной боли 
Что предки нам с улыбкой пряли 

Насок напялил
Руки в боки 
Пошёл войной на всех-всех-всех —
На твой успех смеются боги 
Итог — лишь повод для потех

И так вся жизнь: лишь шутка-утка
Как Скрудж Макдак и Чёрный Плащ
Печёная в духовке грудка 
Но ты не плачь
Но ты не плачь…

С улыбкой бей по морде деток 
С улыбкой убивайся в ноль
И может кто-то, может где-то
А может и нигде, никто…

А может сон всего лишь это 
А может жизнь уж прожита 
И чтоб закончить киноленту 
Наган тебе поможет…
Да!

Поставить точку золотую
В конце своей паганой жизни
Зачем мне жить её такую 
Что вся уже на ладан дышит?

Что вся уже пропахла гарью 
И захлебнулася в клише
Как будто в почках камни 
Но только на душе 

Азурно серый кролик
Прыгнул под колёса,
Тельце его несло метров сто,
Красноватое нечто — великое дело,
Тянулось за ним разящим клинком.

Свет фонаря озаряет ничто
Для чего и зачем под машину пошло,
Бунтующий краль раздавлен сполна,
Но беда по домам в тот же день, 
В тот же час и в ту же
Зловеще гниющую вечность
Почти протянуло, 
Почти завезло.

И я огорчен,
Ведь зайчик дурак,
От того, что он прыгнул и жизнь
Свою, возможно, единую 
Кинул в полынь.
Травка такая до боли зелёная
Морду его утюжит весь день.

Богу кричал — протест выдавал.
Без шубки уж очень холоднело летом,
Такая пора, как будто ноздря,
Торчащая с ножки,
Урчащая с кровки.
Я прыгнул следом за зайцем,
Надеясь на лучшее время
И худшее бремя.

20.09.26

О, как прекрасен шум дождя, 
Когда сердцу больно,
а в душе тоска! 
Он как будто плачет за тебя, 
Смывая всё, ничего не тая. 

Капли льются всё равно, 
Как мысли бьются об стекло. 
В твоём окне сейчас темно, 
Но мне на сердце так тепло. 

Мода есть как и была
Красота есть между делом
Вот и сожми её в кулак
Сильная душа и тело,
Не ищи свои пути
Всё идёт тебе навстречу
Просто нужен этот стиль
И она тебя заметит,
Думай проще головой
Собирай свою копилку
И за сердце много войн
Как хождение на шпильках.

Мне девятнадцать. Я свободна и умна. 
Красива, скромна, не летаю в облаках. 
В своей свободе не скучаю ни одна —
Читаю книги с чашкой чая на руках. 

Под Роббека танцую вечерами, 
Сама с собой хожу в кино на поздний сеанс, 
По выходным стабильно уезжаю к маме. 
И в этой жизни я поймала свой баланс. 

А парень был… Но мы разъехались путями, 
Наверное, просто не сошлись умами. 
А может, я его внезапно разлюбила? 
Кто помнит это? Я про все уже забыла! 

В моём сердце, пустота, 
Словно в мире, я одна. 
Вот присела у окна, 
Не всерьёз задумалась я. 

Неужели, так плоха? 
Что не видно с далека. 
Или же, просто, нет меня? 
В этом мире из стекла. 

Аж не знаю, что сказать, 
Может, просто испариться? 
Кануть в бездну? 
Ну что ж, тогда попрощаюсь я?! 
Кануть в бездну?

В чертогах старых, в час ночной,
Когда свеча дрожит устало.
Стоит работа перед стеной —
И тень на раму тихо пала.
На полотне — прекрасный лик,
Где юность, словно дар небесный.
Хранила свой счастливый миг,
Такой безоблачный. Прелестный.

На нём, как будто бы живой,
Стоял юнец в расцвете лета.
В его улыбке — мир земной,
В очах — предчувствие ответа.

Он был прекрасен — спору нет,
Как майский день среди ненастья.
В глазах его сиял рассвет,
А на устах играло счастье.

Казалось, сам небесный свод,
Отдал ему все свои лазури.
И юность вечная живёт,
В его божественной фигуре.

Художник, полный вдохновенья,
Вложил в него свой лучший дар:
Не просто красоту мгновенья —
Он создал юности алтарь.

Парень часто подходил,
К шедевру, полный тайной думы.
Он перед ним почти что жил,
Забыв друзей, их смех и шумы.

И Дориан, склонясь над рамой,
Смотрел на собственный свой лик:
«Неужто старость будет с нами?» —
И содрогнулся он на миг.

«Зачем, — твердил он, — годы мчат,
Почему краса должна исчезнуть?
Пусть лучше годы мне простят,
Мою беспечность и безвестность».

Видел бархат губ румяный,
Волос блестящий, да ясный взгляд.
И перед младостью желанной
Не мог печали удержать.

«О, если б это обличье прекрасное,
Навек осталось молодым!
А годы, с прихотью ужасной,
Состарили не меня, а его самого!»

Но к счастью, сказанному вслух,
Порой судьба бывает строга:
Едва слетевший с алчных губ,
Коварный рок открыл дорогу.

И время слышит всякий зов,
И не склоняется к моленьям.
Оно не знает берегов,
Не внемлет гордым сожаленьям.

И день за днём, среди забав,
Среди всех клятв и развлечений.
Он шёл, свой юный мир поправ,
Не замечая разрушений.

Прошли года. В дворцах столицы,
Блистали музыка и смех.
Он научился покорять все иные лица,
И славу, и людской успех.

Ему прощали дерзость взгляда,
Ему прощали каждый грех.
Где проявлялся он однажды,
Награда казалась ближе для всех.

Но в тёмной комнате, украдкой,
Он к полотну ходил один.
И с каждым годом — странной складкой,
Менялся образ юных мин.

Едва заметная морщина,
Как тень, ложилась возле губ.
И взгляд, когда-то полный чина,
Надменной чистоты был груб.

На полотне темнела совесть,
Хотя лицо хранит покой.
Там проступала вся суровость,
Что он скрывал перед толпой.

Однажды, в полумраке зала,
Он вновь взглянул на полотно —
И сердце дрогнуло немало,
На лице его было одно:
Явилось странное мученье,
Как будто скрытая печаль.
Легла на чудное виденье,
Как на цветок ложится сталь.

«Не может быть!» — шепнул Дориан,
И сразу отошёл от полотна.
Но взгляд портрета был румян,
А рядом — тень уже была видна.
Не в нём — в самой картине, на щеке,
Проступил след какой-то боли.
И словно холод по реке,
Прошёлся гордо по его воле.

Он отступал, бледнея, молча,
Не веря собственным глазам:
«Кому судьба дала бессрочно,
Смотреть на старость пополам?»

Там каждый тайный помысел,
Оставил маленький свой след.
И то, что миру он не выдал,
Ему являл безмолвный цвет.

С тех пор портрет он запирал,
Не доверяя даже ночи.
А сам смеялся и танцевал,
И жил, как сердцу было проще.

Пускай шумит людской поток,
Пускай друзья меняют лица —
Он был уверен: жизни срок,
Не властен с юностью проститься.

Он вновь искал в весёлом зале,
Забвенье, гостей и шумных фраз.
Но чем радостней пролетали эти дни,
Тем страшнее становился каждый час.

Когда ж ночная мгла густела,
И стихал последний шумный глас.
Изображение будто бы смотрело,
С укором прямо в его глаз.

«Не я ль тебя таким создал?» —
Шептал Дориан Грей, чуть дыша.
Его за каждый грех безмолвно осуждал,
Немой свидетель — прежняя душа.

«Ты — мой двойник? Моё проклятье?
Иль совесть, посланная мне?»
Но в раме было лишь сиянье,
И некий облик на стене.

Он занавес содрал со стены,
И встал пред образом немым.
«Верни мне юности мечты!» —
Но тот остался недвижим.

И в тишине старинных стен,
Где ночь склонялась над камином.
Он вдруг увидел: красота,
Не спасена была картиной.

Он завесил портрет тканью,
Запер комнату на ключ.
Но от судьбы нельзя отпрянуть,
Как солнечным лучам от серых туч.

Но в тёмном зале день за днём,
Творение хранило его деянья:
И становились с каждым днём,
Всё мрачней черты его созданья.

Там губы сжались, взгляд потух,
И дивность та, ещё живая.
Как будто отступивший дух,
Искала спасения в покое.

И вот однажды, в час беззвёздный,
Когда дворец уснул давно.
Он снял покров — и лик серьёзный,
Увидел в зеркале одном.

Там молодость всё ещё сияла,
Как прежде, двадцать лет назад.
А на холсте его встречала,
Усталость прожитых утрат.

И Дориан понял: ведь напрасно,
Он годы прятал от себя.
Прекрасен тот, кто чист и ясен,
А красота — не жизнь твоя.

Не рисунок вовсе хранил,
Его пороки, паденье и годы —
Он сам свой дух искусству уступил,
Отдав ему волю и свободу.

Он подошёл к произведению ближе,
И в тишине услышал вдруг.
Как будто шёпот стал он слышать,
Из глубины забытых мук.

И вспомнил всё: слова и взгляды,
Обиды, гордость, тайный страх.
Как часто, требуя награды,
Он сеял холод в чьих-то днях.

И красота, которой он,
Когда-то так безумно верил.
Была лишь маской — дивный сон,
Который сам себя развеял.

Тогда кисть его дрожала,
И пал в ночи тяжёлый вздох.
Впервые совесть закричала,
Сильнее всех земных тревог.

Он подошёл к картине вновь,
Где лик немой хранил все тайны.
В душе проснулась злая кровь,
А выражение прониклось холодом и мраком.

«Довольно! — вымолвил он вдруг, —
Я не хочу больше тебя здесь видеть!
Ты — мой позор, мой вечный друг,
Которого нельзя обидеть».

Он занёс руку над холстом,
Как будто мог стереть вину.
И блеск холодного металла,
На миг сверкнул перед лицом.
А тишина вокруг застала,
И есть нюанс — порою поздно спорить с этим,
Но даже уничтожив вдребезги портрет —
Нельзя по-новой переписать никак судьбу.

И в тот же миг раздался всхлип,
Как будто ранен был не холст.
И содрогнулся старый дом,
И дрогнул в пламени свечной столб.

Потом всё стихло. Только тень,
Легла на стены осторожно.
И наступивший новый день,
Не обещал вернуть возможное.

Когда слуги вошли в покой,
Их встретил холод запустенья.
У стены — лишь старый холст немой,
На раме — след былого рвенья.

А рядом, на полу, лежал,
Чужой старик, изнемогая.
Никто в нём юношу не знал —
Лишь смерть стояла рядом, зная.

И долго слуги не могли,
Понять, кого нашли в покое.
На пальцах — отпечатки прежней жизни,
А тело — старое, чужое.

Но стоило им бросить взгляд,
На холст, висевший у камина —
Там вновь сиял чудесный образ,
Там юность не была повинна.

Там снова юноша стоял,
Прекрасный, чистый и живой.
И только тот, кто всё узнал,
Ужаснулся правде роковой.

Ведь на полу лежал не тот,
Кто столько лет пленял собою.
А тот, кто прятал свой порок,
За неизменной красотою.

А на картине — всё то же прежнее лицо,
Которое для всех было прекрасным.
Как будто не было паденья,
Но в глубине красивых глаз —
Хоть юн, он уже не был пустым,
И стал печальным и ужасным.
Осталось одно вечное мученье,
Как приговор его былым.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)