Если в бою не погиб – может кто-то дотащит
до брезентовых стен госпитальной палатки в тылу.
И, возможно, окажутся лишними цинковый ящик
да листок «формы двести» с печатями в нижнем углу.

Тарахтит генератор, дымя острой дизельной гарью.
Свет мигает несносно, в сердцах матерится хирург.
Стало нечем дышать в лазаретном тошнотном кошмаре.
Банки кофе и курева снова не хватит к утру.

По фамилиям галки поставлены в списках счастливцев,
и «трёхстотых» уже распихали во чрева бортов,
но из памяти вырвать нельзя искажённые лица
перебитых мальчишек под белой одеждой бинтов.

Эх, послать бы войну эту нах и не резать по нервам,
да от жуткой работы по-волчьи не выть по ночам.
Только душит солдатиков злая костлявая стерва,
не давая ни шанса на отдых военным врачам.

Грубо требует с них непомерно высокую плату
за победу над смертью, почти ежечасно, война.
Всплакнёт медсестричка в забрызганном кровью халате.
Только в суточных сводках не пишут врачей имена...


Примечание автора.
«Форма № 200» — извещение о смерти.
«Трёхсотый» — груз №300 на штабном языке.
Он означает раненых, которых следует перевезти
в стационарный госпиталь после операций,
сделанных в полевых условиях.

Моё детство – не сказка, не сон,

Всё меньше героев таких,
Кто был и силён и напорист.
С умом применял кулаки
Кумир миллионов Чак Норрис.

Принять был готов каждый бой,
Украсить киношную драку...
Прощай, бородатый ковбой!
Дань памяти Норрису Чаку.

Я выключу луну,
Она мешает спать.
Возможно ни к чему,
И стоит подождать.

Немного темноты,
Чуть меньше сквозняка.
Луна пугает сны,
И греет облака.

Я выключу луну,
Обрезав провода.
В чернила окуну
Седые города.

Я спрячусь от неё,
Задернув плотно тюль.
И стены так тесны
В последний мой июль.

И комом в горле крик,
И слышно каждый вздох.
Мерцающий «ночник»
Я выключить не смог.

06.11.25г.

Мам, я заснул,

Заснул в лесу, лежа у пня.

Земля теперь мой вечный стул,

Заснул я в середине дня.

Заснул, держа не твою руку,

Заснул, держа свой автомат.

Я выполнил свою заслугу.

Мама, я теперь солдат.

И гильзы, звеня, упали,

И опустел мой боекомплект,

И враги теперь со мною спали,

У них теперь молчания обет.

Я сам холодный, как земля,

И снег, как покрывало, опоясал меня.

И я заснул. Заснул, держа не твою руку,

Заснул, держа свой автомат.

Я выполнил свою заслугу.

Мама, я теперь солдат.

В глухом лесу, где сумрак спит,
Где мох на камне серебрится.
Под древней елью дух сокрыт —
Никем не видимый, таится.

На нём — маска некокабури,
С узором странным, неземным.
И сам себе, в ночной лазури,
Он имя дал — лесной дух ним.

Он говорил с ручьём весною,
С луной беседовал в тиши.
А ветер, шелестя листвою,
Ему рассказывал о жизни.

Но сторонился всех людей,
Не зная дружбы и привета.
Средь сотен звёзд, среди теней,
Он был один во всём на свете.

Так шли безмолвно день за днём,
Сутки сменялися годами.
Он был один со своим сном,
Со звёздным небом над ветвями.

Пока однажды у пруда,
Когда заря уже гасила —
Последний луч, пришла туда,
Девочка одна — тихая, как лира.

Она пришла совсем одна,
С венком из полевых ромашек.
И, не страшась его лица,
Спросила: «Ты один живёшь здесь, странный?»

Он промолчал. Потом сказал:
«Я дух лесной. Меня не бойся».
А сам впервые испытал,
То, как слово «свой» зовётся».

С тех пор она к нему ходила,
В тени берёз, в вечерний час.
И постепенно жизнь открыла,
Тому, кто жил один до нас.

В лесу, где сумрак пьёт росу,
Где дремлют древние дубравы,
Она нашла свою красу
Средь тишины лесной державы.

Там ветер шелестел листвой,
И светлячки, как искры счастья.
Вели её прямо за собой,
В таинственные тёмные чащи.

А он всё ждал её в тени,
Среди деревьев вековых,
И их короткие диалоги,
Становились дороже всех других.

Она росла — и год за годом,
Менялся голос, взгляд и стать.
А он всё так же был природой,
Которая не знала — как стареть.

Она взрослела. Он же — нет:
Лишь маска старше становилась.
И каждый их вечерний след,
В его душе навек хранился.

Они встречались у ручья,
То под луной, то на рассвете.
И понемногу для неё,
Он стал роднее всех на свете.

Они не знали слова «вечно»,
Не клялись в верности судьбе.
Но между ними было нечто,
Что было больше, чем «тебе».

И вот однажды среди лета,
Когда закат горел вдали.
Она сказала тихо это:
— Ты мне дороже всей земли.

Он долго молчал, и отвернулся,
Скрывая трепет за лицом.
И лишь едва к ней повернулся:
— Мне страшно стать для тебя концом.

Она не поняла сначала,
Но он поведал ей секрет:
— Когда меня коснётся людское тело —
Меня уже не станет. Вот ответ.

Я не могу тебя коснуться,
Не в силах взять тебя за руку.
Стоит только мне прикоснуться —
И я исчезну, прощаясь навсегда с тобой.

Она заплакала без звука,
А он смотрел в ночную даль.
Им оставалась лишь разлука,
И эта горькая печаль.

Они встречались. Говорили,
Смеялись, пряча грусть свою.
Друг друга искренне любили,
Но не могли сказать: «Люблю».

И всякий раз, когда рукою,
Она пыталась к нему быть ближе,
Он отступал от этих движений,
Чтоб не исчезнуть в ней, как в тиши.

Но всё же в памяти его,
Она была светлее света —
Как первый луч среди лесов,
Как песня, скрытая от ветра.

А лес хранил их разговоры,
Их смех, и шёпот у реки.
Как будто знали даже горы,
Что близок час разлуки их.

И вот однажды в чаще дальней,
Раздался детский крик во мгле.
И дух, забыв про страх печальный,
Помчался по сырой земле.

В огне, в тревоге, среди ночи,
Он человеческое то дитя —
Спасал, хотя на этот раз был точно,
Обречён — и знал без оправданий это сам.

Когда ребёнок был спасён,
Он вдруг почувствовал усталость.
Его волшебный мирный сон,
Растаял, словно в нём не стало:

Ни сил, ни времени, ни дня,
Он понял: близится минута.
И тихо прошептал: «Меня,
Теперь уже не станет. Скоро…»

Она пришла к нему сквозь лес,
Увидев свет, что мерк во мгле.
И он стоял среди небес,
Почти прозрачный, как во сне.

— Не уходи! — она сказала,
— Мне жаль… — ответил дух лесной.
И маска тихо задрожала,
В его руке перед землёй.

Он долго не решался — но всё же,
Да и столько лет боялся дня —
Когда прикосновенье сможет,
Отнять его у ней, себя.

Но он взглянул в её глаза,
Уже не прятал перед ней свой лик.
И прошептал:
— Прости меня…
Я быть хотел с тобой единым.

И в первый раз за много лет,
Забыв о собственной судьбе.
Он обнял её — и в ответ,
Она прижалась к нему крепче.

Не было ни боли, ни страха,
Лишь тихий ветер с высоты.
И растворялся понемногу,
Его силуэт среди листвы.

Она держала пустоту,
Где только что ещё был он.
А над деревьями в высоту,
Взошёл задумчивый небосклон.

И лишь маска у реки,
В траве осталась после той ночи.
А светлячки среди ветвей,
Кружились, будто знать не прочь им:

Что там, где кончилась любовь,
Она порой живёт сильнее.
Что даже тот, кто стал лишь тенью,
В душе останется ещё живым.

Прошли года. Времени много —
Вновь вернулась в ту глушь одна.
Но в памяти жила того парня фигура,
Которого забрала тогда весна.

С тех пор, когда приходит май,
И ложится на дорогу.
Затем приходит в этот край,
И долго слушает тревогу:

Берёз, ручья и старых крон,
Где прежде жил одинокий дух.
И ей порою кажется: что он,
Опять смеётся где-то вслух.

Она взглянула в темноту —
И вдруг увидела знакомый.
Мерцающий вдали огонь,
Такой родной и невесомый.

И ей почудилось: сквозь лес,
Дошёл знакомый голос тихий:
— Не бойся. Я ещё здесь есть —
В мерцании ночном и диком.

И с той поры, когда темно,
Спускается на лес усталый —
Там виднеются тысячи огней,
Над той поляною немалой.

Как будто кто-то ждёт у троп,
Которой нет на картах к ней дороги,
Где память бережёт любовь,
И не стирает её годы.

Пускай любовь их коротка,
Пускай судьба была жестока —
Есть чувства, коим не нужна,
Ни вечность, ни чужая клятва.

Ведь если кто-то был тебе,
Дороже целого столетья.
Он не исчезнет в темноте —
Он станет факелом в твоей памяти.

И лес, где мерцают те огни,
Хранит их встречу год за годом:
Там не кончаются они —
Там остаются частью леса.

Она не знает, был ли он,
Лишь сном, рождённым часом лета,
Но каждый год в назначенный срок,
На ветке ждёт её та маска.

И если ночью лес уснёт,
А месяц вспыхнет над поляной.
То ветер тихо ей споёт,
О том, кто стал её любовью —

О том, кто в сумраке исчез,
Но не исчезнет в её сердце.
О том, кто стал дыханьем леса,
Мерцаньем звёзд и светом вечным.

И если ты однажды ночью,
Увидишь блик в густой траве.
Не торопись идти за ним —
Возможно, память шепчет тебе.

А может быть, среди ветвей,
Где спят деревья вековые,
Кто-то всё ждёт тебя у троп,
Где светлячки горят живые.

И, может быть, когда луна,
Взойдёт над чёрною чащобой.
Ты вновь услышишь смех тех дней —
Тот самый, настоящий и родной.

Ведь там, где светлячки горят,
И ветер ходит между сосен.
Любовь не умирает — никогда,
Она живёт, пока мы помним.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)

‎Ворон кружит над тобой,
‎Тенью чёрной, над землёй.
‎Среди могил ты пробегаешь,
‎Холод камня ощущаешь.


‎Здесь закончились пути,
‎Ни вернуться, ни уйти.
‎Паутина лунных слёз
‎Оплетает ветви роз.

‎Как заблудшая душа,
‎Среди могил стоишь одна.
‎Тени прошлого вокруг,
‎Шепчет демон, словно друг:

‎«Ты пришла сюда не зря,
‎Гаснет жизнь у алтаря
‎Твой последний огонёк,
‎Преподала смерть урок.
‎Каждый, кто рождён живым,
‎Станет прахом у могил».

‎Ты коснёшься саркофага,
‎И исчезнет вся отвага.
‎Камень примет твой озноб,
‎И захлопнет вечный гроб.
‎Только ворон с высоты
‎Смотрит в бездну пустоты.

В далëком 45-ом, 
Когда война кончалась
Над городом Берлином
Заря уж занималась. 

Но там, за горизонтом, 
Вдали рвались снаряды. 
А к городу Берлину
Солдатов шли отряды... 

Снова этот круг. День за днём, как в бреду,
Смотрю на тень свою и не пойму, куда иду.
Бытовуха режет, как ржавый нож по венам вдоль,
Каждый взгляд как приговор, каждый шёпот, будто боль.

Кто-то шепчет за спиной, кто-то строит из себя святого,
А Я тут сгораю тихо, будто всё вокруг пустое.
Друг молчит, но Я читаю: он давно хотел уйти,
Только страх ему мешает слово горькое найти.

В комнате бардак, в голове кавардак и шум,
Я кричу в пустоту, но даже эхо не ответит тут.
В зеркале полутруп, лицо бледнеет, глаза ревут 
И думаю, как бы не провалиться глубже в этот омут 

Три недели без сна. Три дня дождя.
Кровь, пот и слёзы — всё в тетрадь, застынут грёзы.
Ссорюсь с каждым, будто мир Мне лично сделал зло,
А потом сижу один и схожу с ума, как назло.

Бегу, чтоб просто не стоять, чтоб не чувствовать эту тяжесть,
Но ноги ватные, и каждый шаг даётся в тягость.
Хочу кричать, но голос сел, застрял где-то в груди,
Буду молчать, а боль давить сильнее на виски.

Хватит писать про чувства — они только жгут сильней,
Хватит ныть про любовь, что рассыпалась среди дней.
Пусть будет жёстко, пусть будет грубо, пусть будет зло,
Зато честно. А остальное тут не имеет смысла давно.

Падаю на кровать, будто рухнул целый мир,
Завтра снова этот ритм, этот вечный повтор и сплин.
Я не герой, не спаситель, не тот, кто всех спасёт,
Просто пытаюсь выжить, пока сердце ещё бьёт.

3.10.26
Melan Karsov