Когда Радость входит в дом —
Свет разливается кругом,
Смех звенит, как ручеёк,
Сердце делает прыжок.

Всё ликует: каждый вздох —
Словно яркий пышный вздох,
Краски гуще, звук острей,
Нет на свете нас светлей.

Но приходит тихой тенью
Печаль — с мудрым наставленьем,
Опускает взор к земле,
Слёзы прячет в тёплой мгле.

И в её глубинной чаше —
Смысл, что прежде был без фальши:
Всё, что ярко, тает вдруг,
Но рождает Новый Круг.

Радость — бабочка на ветре,
Что порхает в тёплом лете,
Ей неведом груз веков,
Пыль от прожитых оков.

А Печаль — тяжёлый камень,
Что согрет сердечным пламенем,
В ней — история, и в ней
Сила прожитых скорбей.

О, не спорят меж собою,
Не ведут со слепой борьбою,
А сплетаются в узор —
Так творится жизни взор.

Радость дарит нам полёт,
Печаль — глубинный, верный плод,
Вместе — музыка одна,
Что в душе звучать должна.

Если Радость — шумный и активный Мир ,
То Печаль — святой и молчаливый Пир,
Где мы пьём неспешно, всласть,
Познавая в чувствах власть.

Радость — крик, а Печаль — Наш шёпот,
Но в обоих — жизни опыт,
Без второго не понять,
Как первое нам принимать.

И когда смеётся Радость,
Пусть не спорит с нею Слабость,
А когда молчит Печаль —
Сердце не закроет сталь.

Ибо только Тот, кто знает,
Как слеза и смех сплетают
Ткань судьбы, — лишь тот поймёт,
Что в них Счастье, а не гнёт.

Пусть Печаль умоет очи,

Радость дарит вёдра ночи,

А в итоге — тот же свет:

Две монеты — жизни бред.

Среда. Пью кофе на вокзале.
Буланова поёт мне «Человек и кошка».
Американо в синеньком стакане.
Пока курил — успел остыть немножко.

Не почёл ещё гудком своим
Нас поезд, что к прибытию объявлен.
Вместе за столом одним стоим,
Где воздух дымом сигарет разбавлен.

— Ты на завод? Автобус скоро?
— Ну да, а вы? — А я вернулся с вахты.
Непринуждённость разговора —
И тем его огромны варианты.

— Хороший день, похоже, будет?
— Да. Солнечный, погожий. За грибами...
Поехать, может, мне, как люди? —
Сказал и кофе присербнул губами.

Автобус — времени слепой вагон,
Где каждый час — отдельный, хмурый сон.
Он пылью стёкол гладит городской
Усталый профиль, сжатый день-простой.

В нём пассажиры — тени на стекле,
Прижаты к креслам в этой полумгле.
Их судьбы, как билеты, скомкал свет,
И каждый ждёт — вот-вот, один ответ.

Рессоры стонут в такт чужим шагам,
Маршрут прописан — как приговор векам.
Он то ли возит, то ли вечно ждёт,
Что кто-то, наконец, его поймёт.

Он — жёлтый кокон из тепла и сна,
Где осень льнёт к ладоням, как стена.
Где чей-то смех — как выдох на бегу,
А чья-то грусть — как снег на берегу

Здесь время тает, капая в металл,
Здесь каждый взгляд — как выстрел наугад.
И кто-то в нём, забыв про свой этаж,
Всю жизнь едет в никуда, как в краш.

Он — лодка без весла, но с полным дном,
Где город — море, плещущее в нём..
Где остановки — острова надежд,
А слёзы — просто дождь, а не невежд.

Он скрипом ищет истину в пути,.
Ему не нужно нас спасать — но нас не отпустить.
Он помнит всех, кто вышел навсегда,
И всех, кто ждёт — уже который год.

Автобус — это мы, толпой в тепле,
Бегущие по стертой, мокрой мгле.
Он — колыбель, что движется вперёд,
Где каждый — сам себе и есть народ....

А я умею преданно любить,

но это очень мало кому важно.

Исчерпав ресурсов нить,

я изменила жизнь свою отважно.

Теперь я не пытаюсь всех понять,

и делать вопреки своим желаниям.

Не хочу я людям угождать,

не лезу в душу со своим я пониманием.

Я продолжаю всё вокруг любить,

«но уже как — то по другому, что — ли»

Я собираю вновь ресурсов нить,

В надежде отдавать лишь там, где мне позволили!

Дом родной — не просто стены и порог,
Не адрес в паспорте, не метка на листе.
Он — в сердце выжженный таинственный клинок,
Он — колыбель, что пела в пустоте.

Там воздух детства, пропитанный теплом,
Где мама пела, и скрипел крыльцо.
Там каждый гвоздь знаком, как отчий дом,
Где время шло, как тихое кольцо.

Там липы шепчут старые слова,
Их аромат — как нить, что вяжет дни.
Там в лужах отражается листва,
И вечера по-прежнему слышны.

Я помню запах хлеба из печи,
И дождь, что бил в окошко до утра.
Там печь ворчала, грея кирпичи,
И ночь была добра и не быстра.

Там двор, где я вприпрыжку бегал бос,
Где ласточки чертили небосклон.
Там каждый камень мой, и каждый колос,
И в сердце этот мир не побеждён.

Но время — вор. Оно уносит прочь
И голоса, и тени, и мечты.
И только память — как свеча сквозь ночь,
Горит в груди, не зная пустоты.

Дом родной — он там, где сердце ждёт,
Где тишина поёт, как скрипка, вновь.
Он — островок, что в море не плывёт,
А держит нас, как держит нас любовь.

И пусть я далеко — в чужой глуши,
Где ветер злой и камни холодны, —
Я слышу, как шумят мои камыши,
И знаю: там, где дом, — мои истоки сильны.

Он не в гектарах, не в кирпичном счёте,
Он в том, как мать смотрела в темноту.
Он в том, как мы молились на работе,
И в той, кто дарит сыну чистоту.

Дом родной — души моей опора,
Он — в переплёте старого письма.
Он — колыбель для нового простора,
И в нём зима тепла, как терема.

Я возвращусь — не телом, а мечтой,
К крыльцу, где мох, где врос в землю порог.
Там буду я с самим собой — святой,
И в этом доме не замёрзнет Бог...

Только рассвет расскажет нам 
О том, что дальше будем жить! 
И к своим жизненным мечтам,
Словно корабль по морю плыть.

И быстро погружаясь в глубину,
Неумолимо свою истину искать.
И если не найдем, пойдем ко дну,
А в лёгких воздух будет исчезать.

Вновь на поверхности, вдыхаем.
И солнца луч надежду подаёт.
Свою мы истину за жизнь познаем,
Лишь Бог и Вера — силы нам даёт.

Мой демон нем. Ему не нужен крик,

Он носит маску будничного грима.

Он в душу мне проник, как проводник,

И шепчет ложь, что всё необратимо.

Мой демон скрыт, он не рычит снаружи,

Он — эта боль, что хуже зимней стужи.

Он — эта ложь, что прячется в меня,

Он — серый пепел прожитого дня.

Он говорит: «Смирись, исхода нет,

Всё решено безжалостной судьбою».

Но я храню в груди свой яркий свет,

И этот свет не скроет тьма собою.

Мой ангел жив, и он силён словами,

Он в сердце входит, словно тёплый свет.

Он поднимает падшего делами,

Он говорит: «Ты жив — и смерти нет».

Один мне шепчет: «Верь, люби и жертвуй,

Прощай врагов, смиряй гордыни пыл».

Другой хохочет: «Плюнь на всё, будь первым,

Возьми своё, пока хватает сил».

Я — перекрёсток их безумной битвы,

Где демон с ангелом сошлись в бою.

Во мне не гаснет луч святой молитвы,

Я — тот, кто сам вершит судьбу свою.

Схлестнулся ангел с демоном в душе,

Молитва тонет в яростном огне.

Но свет горит, он жив на глубине —

И поле этой битвы — всё во мне.

Битва идёт не на небесном своде,

Она грохочет здесь — в груди моей.

И кто бы ни был на исходе,

Я — тот, кто станет чище и сильней.

И бой идёт не за златые горы,

А за дыханье, правду и любовь.

Пока я жив — не смолкнут разговоры

Меж пламенем и холодом ветров.

Я не святой, я знаю боль потерь,

Я слышал зов распахнутых ворот.

Мой свет рождён в бою, в моей судьбе,

Мой ангел пел и звал меня вперёд.

И в тишине, где воет зверь устало,

Где тьма рождает миллион тревог,

Я повторяю с самого начала:

«Мой демон сник, но жив во мне мой Бог».

Румянцев С. А. 

08.09.2026 г. 

Доступный яд мутит сознание многим,
Он так желаем, его глотают даже боги.
А люди сами возжелали муки,
Чтобы в моменте ощутить эйфории звуки.

Он разрывает тело, как стая гончих псов
И разъедает мозг, как пару тыщ глистов
Он забирает всё, что человеком было,
Оставит только труп, но с бьющимся ливером.

Зачем же себя марать грязью
Когда всё лабуда ,
Когда всё видно сразу
Что это ерунда,
Когда пытаются другие
Нас опошлить,
Так отправляя всех на гибель,
И многие ушли,
Вот только лишь зачем ?
Одна проблема,
Толкать взашей
Войной болея,
Но это ведь не выход,
Решение проблем других,
Одни лишь всхлипы
Как всем мы дороги,
Но вот послушайте,
Задумайтесь о вечном,
Воткнув в уши наушники
Дышать нам нечем,
Идёт борьба идей и интересов
В столь тесном Мире,
Болтает пресса
Как и в любой квартире
Что мы уже не те
Что прежде,
Всегда так в суете
Есть то что между .

где-то посередине грудины

‎лежит большой медведь 

‎он иногда ворчит и лапами тревожит

‎моей темницы порванную клеть

‎я трогаю его тихонечко руками

‎ведь он медведь шатун

‎он управляет солнечными снами

‎печальный, мудрый, злой колдун

демон плешивый

в шкуре овечьей

лживый странник

в стране необычной. 

ласкает душу 

и сердце трепещет. 

в мыслях своих

несомненно клевещет.

я сжег все бумаги, 

валяясь в бреду.

с горечью, болью, 

с рваным кисетом

бился о спаханную землЮ

кончаясь в беде, 

зову я тебя

всадник европы, 

всадник огня. 

лелей ты меня, 

лабызай мои губы 

чистою тканью, 

что бывала тогда. 

и вспыхнут леса

пламенем твоим навсегда. 

и кровь будут хлебать те тогда, 

когда вспыхнет земля.

Хочу сказать тебе спасибо,
Ведь знаю я, что ты неотразима,
И красотой твоей я одержима.
Ведь никогда не встречала глаз
Красивее, чем алмаз.
Нигодна не видала губ,
пышнее всех вокруг.
Никогда не видала тебя,
но увидев позабыла себя.

Пусть станет зал безлюден и высок,
И заметет пороги тишина.
Я сам себе назначил этот срок —
Испить пространство горькое до дна.
Ни вправо, ни налево — только вглубь,
Где каждый шаг отточен и весом,
Где замерзает прошлогодний гул,
Окутанный белейшим полотном.
Искать тепла — удел усталых рук,
Сводить с другими призрачные счеты.
Мой замкнутый, очищенный мой круг
Не требует ничьей чужой заботы.
Здесь вектор прям, а значит — цель верна.
Вдыхая стынь распахнутого неба,
Я принимаю правила зимы:
Жить — это быть. А не просить ночлега.
Пусть воют трубы городских систем,
Пустых жилищ вымаливая сдачу.
Я сжег мосты. Я глух и слеп ко всем,
Кто за моей спиной беззвучно плачет.
Там ищут дверь. Здесь выбитый косяк.
Там просят хлеб. Я выгребаю крохи
Из собственных карманов. Только так
Рождаются скрижали и эпохи.
Мой дом теперь — бетонный саркофаг,
Где намертво заварена задвижка.
Не друг, не брат, не бесприютный враг,
А просто тень, оборванная слишком.
Я вырвал с мясом жалости крючки,
Спалил дотла последние тетради.
Теперь мои шаги просты, легки
На этом нержавеющем параде.
Вдохнуть мороз сквозь трещины кости,
Принять металл, текущий прямо в вены.
Жить — это выжженным путем идти,
Не признавая в мире перемены.
Не ждать весны. Не кликать журавля.
Сверяя пульс с метрическим ударом,
Где под ногой не пухлая земля,
А твердь, что обжигается пожаром.

О, эта ложь во имя чистоты! 
Святое лицемерие прощаний. 
Она сожгла последние мосты 
Одним кивком пустых, сухих признаний. 
В прихожей стынет брошенный бокал, 
И пахнет пылью выцветшая штора. 
Он всё ей отдал. Всё, что не сказал, 
Впитал в себя узор глухого флёра. 
Чужая дверь отрезала пути, 
Где каждый шаг был вымерен и взвешен. 
Отныне молча предстоит идти 
Сквозь лабиринт своих же горьких трещин. 
Он стал незримым призраком трамвая, 
Скупой статист несыгранных ролей. 
Она, лицо ладонью закрывая, 
Следит за дрожью сомкнутых ветвей. 
В её квартире — вакуум и штиль, 
Где каждый звук теперь звучит как вызов. 
Но эту оглушающую пыль 
Не сдуть с углов бессмысленным девизом. 
И ложь во имя святости святой 
Сползает шелухой пустых приличий. 
Он в этот час сливается с толпой 
Из сотен тысяч брошенных обличий. 
Им больше не делить один рассвет, 
Не мерить шаг израненную полночь. 
Их общий дом, которого уж нет, 
Впустую точит неземную горечь.