Мистические стихи и эзотерика

Улыбка, бантик, чай в фарфоре,
И ягод красных багрянец.
Но ты не видишь: в этом взоре
Твой восхитительный конец.

Смотри, как ножик тихо блещет,
Играя бликом на столе.
Твое сердечко громко плещет —
Оно уже в моей петле.

Пей чай, не двигайся, не надо
Ловить мой нежный тихий взгляд.
Ты не заметишь, как из сада
В окно глядят тела ребят.

Я их зарыла под цветами,
Они питают мой же сад.
А ты теперь поймешь, что сами
Они не выбрали тот ад.

Кусочек сахара, варенье,
А вместо вишни — твой язык.
Ты станешь частью наслажденья,
Пока мой голод не утих.

Но ты сидишь с блестящей ложкой,
И посмотрел в мои глаза.
Они следят за каждой крошкой,
А в них — кровавая роса.

Я слышу шорох у стены
И тень ползёт по потолку
Твои шаги давно не тут
А я всё жду их на слух
В окне дрожит чужой неон
И ночь стекает по стеклу
Я говорю себе: молчи
Но снова шёпот в темноту
Кто там зовёт меня?
Кто там пьёт мой страх?
Я закрываю дверь
А он внутри.
В руках
Голоса в темноте
Голоса в темноте
Я иду на их свет
Я иду на их свет
Голоса в темноте
Голоса в темноте
Если ты не со мной
Почему ты здесь опять?
На кухне пусто и темно
Остывший чёрный чай
И телефон молчит давно
Хотя я слышу: не молчай
Твоя рубашка на стуле
Как знак, что ты не ушёл
Я делаю ещё один вдох
Но в груди лишь уголь, пепел, холод
Кто там зовёт меня?
Кто там пьёт мой страх?
Я закрываю дверь
А он внутри.
В руках
Голоса в темноте
Голоса в темноте
Я иду на их свет
Я иду на их свет
Голоса в темноте
Голоса в темноте
Если ты не со мной
Почему ты здесь опять?
Я не прошу меня спасти
Мне только б знать, где ты
Пускай ломает тишину
Пускай трещат углы
Если это память — говори
Если это боль — стой
Я назову тебя по имени
И ты вернёшься за мной
Голоса в темноте
Голоса в темноте
Я иду на их свет
Я иду на их свет
Голоса в темноте
Голоса в темноте
Если ты не со мной
Почему ты здесь опять

Дворники — из всех пролетариев,
А впрочем, сейчас не об этом.
Математика гуманитариев —
Чтобы осенью было как летом.

И всё всегда сослагательно,
Без конкретики всё бы-бы, бы-бы.
Отглагольные прилагательные,
Жареные гвозди словно бы.

А туман всегда ведь сгущается
Физически только в низинах,
Где мало кто знает про «тся» и «ться»,
Но и не переживает сильно.

Но стаду законов не надо
И исключений подтверждающих…
Правила — это лоск фасадов,
Исключительное исключающий.

С тобой словно дети малые
Мы вырвались из недоверия
К чужим, а там под завалами
Бетонируют заблуждения.

В резной листве алеющего клёна,
Где замер день в прозрачной тишине,
Глядит душа — извечна и бездонна,
Рождённая в багряном полусне.

Фарфор узорный тайну держит строго:
Холодный блеск, застывшая печаль…
Но выше маски — вещая тревога,
Живой укор, направленный сквозь даль.

На бледном лбу две капли алой кисти
Хранят печать забытого божка,
И в такт тому, как опадают листья,
Дрожит шёлков бесплотная река.

Она растает призрачным туманом,
Лишь скрипнет ветвь в закатном янтаре.
Лисицы вздох иль грёза о желанном
Осталась стынуть пеплом на коре?

Он входит тихо, как чужое горе,
в распахнутое настежь бытиё.
И вот уже — ни улиц, ни предгорий,
и небо потеряло остриё.

Он землю обнимает, как умеет
обнять дитя уставшая жена.
И всё, что было, медленно немеет,
и всё, что будет, — стёрто, сожжено.

Туман — не дым, не призрак, не намек,
а жалость мирозданья к нам, продрогшим.
Он тёплый, как прощальный огонёк,
и холоден, как память о былом, ушедшем.

Я шёл в него, и он меня прощал
за то, что я дышу, живу, надеюсь.
Он каждого из нас в себе качал,
как мать, чей шёпот: «тише, я успею».

В нём тонут фонари — и тонут слёзы
в нём голоса становятся тенью.
Он бережёт невысказанные грозы
и бережёт лишь то, что не сказать нескромной ленью.

Я знаю: он — последнее молчанье
всего, что было криком и мольбой.
И в этом белом, ласковом отчаянье
я узнаю себя — как вор — в судьбе наполненной чужой водой.

И я, живой, стою в его рубцах —
меж тем, что было, и тем, что не сумеет.
Туман ушёл. Остался мягкий страх,
что он вернётся, снова нас жалея.

И верно: он вернётся — тише, ближе,
обнимет всех, кто одинок и мал.
И я склоняю голову — я вижу:
туман — не тьма.
Туман — любовь, которой просто свет мешал…

Быть может, жизнь — лишь призрачный туман,
Который тает с первым криком петуха.
И наш восторг, и наша боль, и рана —
Всё это сон, где мы играем зло и благо.

Но если сон способен так страдать,
Так искренне любить и проклинать,
Тогда, быть может, явь — не та,
А сон — единственное, что дано нам знать.

Мы ловим тени в сумеречной мгле,
И ищем смысл в обрывках странных снов.
Но истина — не здесь, не на земле,
Она в молчании невидимых богов.

Остановись на миг, вдохни рассвет,
Услышь, как дышит мир вокруг тебя.
И в этой тишине найдёшь ответ,
Что явь и сон — одно. И это — суть твоя.

И гаснет свет. И занавес упал.
И зритель в зале тихо встал с колен.
Он думал, что смотрел спектакль, но знал:
Он сам был тем, кто в этой пьесе плен.

Царапает землю меч паладина.
Один из двенадцати. Высечен крест.
Пустынные трещины. Гниль. Лошадина.
Солнце. Жара. Шаг длиной в анапест.

Распорота туша коняги атласной –
Неспешно на землю течётся борщём.
Стрел-экскрементов пронзаний, – ужасной
Болезнью сулит, зломанерным хвощом.

С разбитым щитом отпускает поводья.
Костница всюду, свалка из тел.
Окрасились ржавчиной Сета угодья.
Белая точка на небе как мел.

В медленном вихре стервятники вьются,
Кружатся, над пропастью рваного мира.
Перья Маат отрываются, льются,
Впиваются в павших под ветром Зефира.

Надломленным шагом бредёт по пустыне.
Кольчуга потрёпана. Хрупко звенит.
Отсутствует тень в осквернённой святыне –
Над шлемом звездится холодный зенит.

Падает наземь. Слепая усталость.
Доспех прикипел в окружавшем аду.
Где были крики, незванная ярость –
Всё обратилось в немое рагу.

Хищные птицы клюют и глотают.
Глаза, чьи-то почки и печень едят.
Когтями, как вилкой, сердца ковыряют,
Вершат над могилами плоти обряд.

Лежит на спине. Всё ещё бьётся –
В груди марширует, в усохших губах.
Вода в этом месте уже не прольётся…
Перо на плече. Остановка и прах…

Жанры: Апокалиптическая баллада / Тёмное фэнтези / Гастрономический боди-хоррор

Среди раскидистых ветвей,
Сверкая тёмными глазами ночи,
Бдил страж границ, страж камней.
Блестели в лунном свете его очи,
И мудростью наполнен был тот взгляд.
И фраком чёрным сидело оперенье,
Свой взор бросал Ворон—Страж
На луг в цветах, что спали в сновиденьях.

Внизу проходит колея дорог,
Граница между лугом, лесом,
И разделитель двух судеб итог,
Что каждому из них ложится тяжким весом.
Один, как солнца яркий луч с небес,
В печали маяется, в душе тревога;
Другая, словно пёрышко небес,
Их разделяет пыльная дорога.

И каркнул ворон. Голос словно лёд:
— Я расскажу вам быль, птенцы и травы.
Смотрите вниз, где колея идёт
На луг, где ветер промышляет свои забавы.

Тот белый принц среди травы
Когда-то был цветом, словно Солнце,
Но выгорел от своей любви
И ждёт, что ветер заберёт его на Солнце.
А там, в лугу, что прячется в потьмах,
Стоит Ромашка в белом одеянье;
В её душе лежит её любви обман,
И мысли причиняют ей терзанья.

Сгущался вечер. Сумрак стлался ниц,
Не спали два цветка у края,
И только ветер игрался вдоль границ,
Шуршанием тишину вокруг нарушая.
Ромашке нравился Нарцисс в густой траве.
Хотела она встретить с ним и Осень.
А где-то там один, как по зиме,
Качался Одуванчик между сосен.

Тот жёлтый принц, сгоревший от любви,
Ромашки тихий, тайный наблюдатель.
Он этим скрашивает свои дни в тени,
Те, что отвёл ему его Создатель.
Он отдал ветру золотой наряд,
Он отдал солнцу всё своё дыханье,
Чтоб замер на мгновенье её взгляд
На нём — вот итог его деянья.

Но что Ромашка? Слеп ее покой.
Ее глаза глядят поверх равнины.
Она забыла, как дышать весной.
Не отпускает ее любовь отныне.
Нарцисс на ушко ей слова шептал,
Дурманом стелились разговоры.
И лепестки ее обман обнял.
Так продолжалось бы поныне.

Нарцисс узрел вдали иную стать:
Там, на холме, где стоят туманы,
Стояла Роза. Бархат. Благодать.
И мысли стали слаще, чем дурманы.
Колючки злые, спесь в ее шипах,
Дыханье гордости и холод склепа.
И наш Нарцисс, развеяв прежний страх,
Помчался к ней, требуя ночлега.

Он думал: «Роза! Вот он, высший свет!
Вот истинная, царственная пара!»
Но Розе дела до глупца и нет —
С нее уж скинулась волна пьяного угара.
Она смеялась, глядя на глупца,
Срывала с изменщика корону,
И, требуя для нее кольца,
Лишь тогда он пройдет к ее порогу.
Он там зачах. Увял в чужом саду,
Став мусором у ее порога.
Туманы схоронили на пруду
Слетевшую с головы его корону.

Не спят на границе два цветка,
И каждый думает о своей любви,
Как два сгоревших мотылька,
Летят их мысли где-то там в пыли.

А здесь, внизу, где я сейчас гляжу
Своим зрачком, черна моя дорога…
Ромашка вянет. Лепесток дрожит.
Она мертва, хоть держится корнями.
Но она не спит,
Смотря в ту даль пустынными глазами.

Одуванчик же… О, глупый лепесток!
Он шепчет ветру: «Я ее согрею.
Я лягу ниц у этих самых ног,
Я стать травой пожухлою сумею.
Мне не нужны ни солнце, ни роса,
Мне б только тень ее коснуться края».
Но сдувается быстро белая краса,
От безнадежной страсти умирая.

Я Ворон. Я не сею доброты.
Я клювом рву и падаль, и живое.
Но даже я, исчадье темноты,
Чту преданность. Хоть племя в ней изгои.

Мораль моя черна, как эта ночь,
И тяжела, как камень надмогильный:
Когда любовь уходит с поля прочь,
Погоня за «высшим» — прах бессильный.
Нарцисс погиб, сгорев в чужом огне,
За призраком холодной королевы.
А здесь, внизу, в предсмертной тишине,
Одуванчик гибнет от любовной веры.

Я взмах крыла над лугом распростер,
Сметая тени с выцветшего склона.
Любить того, кто любит до сих пор —
Вот высший дар. И страшная корона.
А я взлечу. Мне скоро на погост.
Там тоже ждут моих историй птенцы и травы…
У каждого свой крест и свой помост,
И свой удел гореть в огне бесславном.

Что такой экстрасенс -это плохие мысли или видение или что то хорошее или что то улетучевающее ты когда нибудь проникал в диалог ведь когда то ты нажимал на курок все события сразу на перекур.Ведь в стране снова хаос и без гадания мы не сможем ничего ведь я снова проснусь без страдания и ведь снова я усну на пролом. И когда ты отдаешь на руны и когда ты все время не спишь или когда карты свои ты немного отряхнул от этой грязи что лежит все время в углу и когда снова ночь начинает снова кто прячется в углу. Это духи мои заклятые которые любят всю жизнь ведь они тоже со страданиями и ведь снова всю жизнь я их жду. А ведь это опять мои мертвые что опять у кровати ждут что сегодня черная пятница что все время меня тревожут они что сегодня надо опять накраситься чтоб не молчали они, ведь они не любят когда в пятницу вызывают их.В ведь они тоже в пятницу хотят ночью красится. Но они давно уже не живы.И поэтому сильно не увлекайтесь эзотерикой поведет только крах ведь все время как на иголках и всю жизнь для тебя все враги.

За красным порталом священных ворот,
Где розовый сад непрерывно цветёт,
Стоит у границы мирского пути
Та, с кем невозможно свой разум спасти.

Фарфоровой маской лицо прикрывая,
Она замирает, лукаво моргая.
Лишь карий один проницательный глаз
Глядит из-под маски в таинственный час.

Она — кицунэ, дух лесов и веков,
Не знающий тяжести смертных оков.
Сквозь шелест шелков и цветение роз
Она увлекает в обитель из снов.

Не верь этой кротости, путник, постой!
Шагнёшь за ворота — не вернёшься домой…
Лишь маска мелькнёт среди тёмных ветвей,
И след растворится в прохладе ночей.

Приходишь домой и чувствуешь зверя, —
Рога вырастают из черепокости.
Чужая душа. Чужая потеря. 
Образ лесничего ждет на помосте.

Слышатся звуки. Зрачки вертикальны, 
Ширятся, крася белковую часть. 
Кости длиннятся, прохрусты спинальны. 
Рвутся волокна. Чудовища пасть. 

Тихие выдохи, громкие вдохи. 
Черви под кожей — замена всех вен. 
Мышцы растут, а дермы усохли - 
Скомканный в теле размера «М».

Чувствуешь, слышишь, как бегает жертва. 
Скрылся над лесом огненный круг. 
Пятится в рощу, держит он жердя два. 
«Что-то он знает» — колеблет испуг. 

«Кто же ты, странник? Неохотный свидетель?
Моего мастерства в арбузности города?», —
Думаешь быстро, как злой благодетель. 
Среди красной мякоти — челосемечки голода. 

Вот он, пульсирует, прячется в дерево. 
Единственный тёплый в холодном лесу. 
Рысью бежишь, в аромате теперь его. 
Сетка рогов цепанëт на весу. 

Стрелы летят — как падают звёзды. 
Светят хвостами с зелëным огнём. 
Вновь тот лесничий домой мне завëз дым, 
Поможет поесть и устроить приëм. 

Шевелится дерево, щелью сжимают, 
Утопшего путника в древо-дыре. 
Корни вовнутрь шипами цветают –
Сготовится мяско в лесном тандырé.

Жанры: Сюрреалистический фолк-хоррор / Тёмное фэнтези / Кулинарный боди-хоррор

Однажды Армондо, прогуливаясь по лесу, услышал отчаянный крик о помощи. Остановившись, он различил звук остановившегося ошейника и, приглядевшись, увидел белоснежного оленя, попавшего в ловушку охотника.

Армондо поспешил на помощь раненному животному, которое хромало на заднюю ногу. Неожиданно олень заговорил: «Прошу тебя, отпусти меня, позволь вернуться в свой дом».

Вернувшись домой, Армондо рассказал жене о чудесно красивом олене. Его жена была беременна, и в тот же вечер у неё начались роды. На свет появились близнецы — мальчик и девочка, которых назвали Афина и Афлент. Все братья поздравили их, и праздник продолжился.

У этой сказки есть продолжение.

Осенний сезон. Пришла осень, и повсюду разлилась золотая краска, словно рисуя на земле свои бивни. В одном из самых ярких природных пейзажей все деревья словно надели золотые пальто, сбросив свои весенние наряды.

О, какая прекрасная осень! Сезон начинается, и птицы улетают вдаль, журавли, словно говоря «до свидания», прощаются с нами. И вот, осень закончилась, наступила зима, круг белый тон покрыт, холодный ветер дует в лицо, как будто я пришел зимой

Ул өч башлы, ул караңгы төндә,
Ул саклый безнең юлны, безнең ишекне.
Ул безнең курку, безнең сер,
Ул безнең өмет, безнең юл.

Ул өрер, ул котырыр, ул көләр,
Ул безнең йөрәккә керергә теләр.
Ул безнең җанны алырга тели,
Ул безнең тормышны сакларга тели.

Ул — чик сакчысы, ул — каравыл,
Ул безнең юлны яба, ул безнең ишекне.
Ул безнең курку, безнең хыял,
Ул безнең җанның иң тирән сер.

Ул көчле, ул куркыныч, ул мәңгелек,
Ул безнең белән, ул безнең эчкә.
Ул безнең җан, ул безнең курку,
Ул безнең мәңгелек, якты юл.

Моя агрессия скована, внутри кристалла
И он обвернут крепким металлом
Я держу ее в заперти, но я могу пойти:
По другому пути.
Каждая неверная речь,
Сказанная мне в лицо,
Лишь убирает мое вежливое нутро

Когда я вижу перед собой врага
Сердце стучит, разрывая тишину,
Я сам себе строю эту стену-ловушку.
И не остановить уже бурю эмоций
Это трудно понять, но когда:
Тебя каждый будет так попрекать,
Ему уже не встать.
После крови на теле врага,
Уже я буду смеяться, раз и навсегда

Разорванный Кристал в моем теле,
Я скрываю его, что б меня хотели.
Но каждая пылинка на его оболочке,
Удар приносит точный.
Сорвусь я с цепи.
И никому уже на белый свет не войти.
Вроде снаружи, я осветлён.
Но внутри прячется, Раздраженный дракон.

Я ПЫТАЮСЬ СДЕРЖИВАТЬ АФФЕКТ,
Но, получаю лишь краткое-нет.
Я в заперти, цепями обмотан 
Но механизм внутри, уже сработан…
Прервать проццес уже нельзя,
Агрессия вылазиет,
уже надолго и навсегда.
Тень.02.11.2026

Он не рождён для славы иль покоя,
но с первых дней — в горниле и борьбе.
В его груди — пульсирующее, злое,
живое пламя, отданное мне.

Ему даны сомнений перекаты,
и тяжесть выбора, и горечь горьких дней.
Он носит шрамы, точно ордена в томящихся закатах, —
следы любви, что жгла его сильней.

Он падал в пропасть — и вставал из бездны,
ломал в себе привычное до дна.
В его глазах — то ярость, то над этой самой бездной
звенящая, как лютня, тишина.

Он знает цену каждому рассвету,
вкус слёз, и смех, и боль от потерь.
И всё ж идёт — навстречу тьме и свету,
в грядущее пытаясь вставить сей надежды дверь.

Он главный не по титулу и крови,
а потому что взял — и понёс сам
весь этот мир на выстраданных бровях,
доверив сердце собственным ветрам.

И если мир рассыплется на части,
он встанет средь обломков — как гранит.
Не ради почестей, не ради власти 
чтоб то, что было светом, не остыло.

Он — эхо всех, кто шёл и падал раньше,
он — Голос тех, кто не успел сказать.
И потому, сквозь холод и сквозь фальшь,
он продолжает жить. И побеждать…

Стук дождя по тропинке лощины,
Топот лошади слышит она,
Люди много о ней говорили,
Только не знали ее никогда.

Путника видит — и хочет забрать,
По этой дороге нельзя проезжать,
Но видит скитанье в глазах, а не страх.
Он ищет кого-то в далеких краях?

Путник манит её только сильней,
Она хочет понять мотивы людей,
Придумала песню, мотив и сюжет,
И голос роднее сотни невест.

«О путник чудесный, приди на мой зов.
Меня потерял ты в чаще лесов.
Ночные скитанья свои прекрати,
Тоскливую песню мою прекрати».

Нахмурившись всадник стал только мрачней,
Его не тревожат речи людей.
Он мчит под луной словно умер давно,
Лощина ещё не встречала его.

Раздался тихий плач вдалеке.
Крик этот сердце пронзил в глубине.
«Кто-то, быть может, играет со мной».
— Кто это плачет? Что случилось с тобой?

Ответом лишь был крик «Помоги».
Сомнения путника чуть не сбили с пути.
Но многие слышали плач тех детей,
«Не верь» — говорили, — «Эху страшных зверей».

Всадник прижался к верному другу,
Мчался он дальше по третьему кругу.
Тропа узнаётся, но лес не тот:
За поворотом — не зверь. Кто-то ждёт.

Ты была словно тёплое лето,
Посреди моей чёрной зимы,
Ты была моим ангелом света,
Но исчадием сделалась тьмы!
Почернели, как ночь твои крылья,
Тьма теперь живёт в сердце твоём!
Но душою к тебе не остыл я,
Ведь согреты мы адским огнём!
Я теперь часто слышу ночами,
Как ты пьёшь из груди мою кровь,
И своими пустыми очами 
Разливаешь по чашам любовь!
На углях словно чёрная пена 
Та любовь в твоём сердце кипит!
Ни обида уже, ни измена 
Не убьют адский твой аппетит!
Пей же, пей, ты, меня! Ты же рада,
Когда я о прощенье молю!
Пусть моё ты исчадие ада,
Но тебя я, как прежде люблю!
Не смотри ты пустыми очами
На меня! Я тебя не боюсь!
И холодными в сердце ночами
За тебя все же Богу молюсь!
И другую, поверь, мне не надо,
Посреди нашей чёрной зимы!
Пусть ты стала тсчадием ада,
Я тебя отвоюю у тьмы!

Я тебя отвоюю у тьмы.

Предательство ранит сильнее меча:
Ах, юный смертный, развлеки меня!
Туман озарился и холод проник
И вышел из круга палач — боровик.
Темные путы скрывали лицо
Как убежать и скрыться легко?
Алый закат, и трое детей
Демона вызвали для славы своей.
Аура смерти, кости дрожа
Двое друзей выжить хотя,
Под руки попался им третий малец
Тут же толкнули его под венец.
Мальчик упал у ног короля,
Чье имя боялись сказать до конца,
Но выжить им, так сказать, удалось
Демон парнишу за собою унёс!

В парке старом в центре града, 
Где, не буду говорить, 
Вместо прошлого оврага
Ночью лучше не ходить... 

Был он проклят в прошлом веке:
Каждый, кто в него зайдёт
Будет жить в руках «опеки», 
Новый облик обретёт.... 

—
 
Как-то раз один философ, 
Доказав, что жизнь вечна, 
Парк решил построить «чудный», 
Но исходов не учтя... 

Он поставил там скульптуры
Разных значимых людей, 
Из камней, покрасив в белый, 
Чтоб наполнить дивой всей... 

—
 
И с тех пор стоят скульптуры, 
Всех прохожих привлекая, 
Сделаны словно с натуры, 
В царство парка приглашая... 



Тайну парка пояснить
Вам пришло мне время:
Стоит только преступить
В парк вход без сомнения.... 
И как только стукнет полночь, 
Нет теперь спасения, 
Станешь каменной скульптурой
Оставшись в памяти творения…

Мой тгк: звуки волн, шепоты рифм