Мистика и эзотерика

В Акацуки ночь ложится тяжёлой рукой,
А «Гелиос» встаёт — как рассвет над бедой.
Не ради славы, не ради пустых похвал —
Чтоб город, что рушится, кто‑то всё же спасал.
***

Эйджи Арашиба — впереди, как знак пути,
Он знает: сила — в том, чтоб не свернуть с дороги.
Он помнит каждый крик, что тонет в темноте,
И держит слово твёрдо, без лишней суеты и лжи.

А рядом — Ямато Кай, принявший тяжёлый груз,
Знак «Гелиоса» теперь горит на его груди.
Он шепчет тихо: «Я не забуду тот час и миг,
Когда ты заслонил меня, не думая о себе».
***
Кагами — острый взгляд, что режет мрак насквозь. 
В его движениях — точность, как у стали в час удара,
Он не верит слухам, не глотает лживый яд.
Если тьма сгустится, если враг шагнёт вперёд,
Кагами встретит бурю — и не дрогнет, не уйдёт.
***

Казума — молчаливый, стальной, как клинок в ножнах,
Его спокойствие — щит, когда всё летит вразнос.
Он не бросается в бой, не ищет дешёвой славы,
Но если враг шагнёт на их путь, он станет стеной всерьёз.
***

Банри — тот, кто слышит шёпот переулков и теней,
Кто знает, где прячется ложь, а где — искренний свет.
Он связывает отряд, когда слова не нужны совсем,
И чувствует город, как собственное сердце, без прикрас и бед.
***
А Фенрир — словно буря, что рвётся из‑под земли,
В его движениях — дикая, яростная свобода.
Он рычит на тьму, не признавая ни правил, ни цепей,
И бьётся так, будто от этого зависит сама природа.
***

Так «Гелиос» стоит — не просто отряд, не просто клан,
А сплетение судеб, характеров и дорог.
Эйджи ведёт вперёд, сквозь грохот и ураган,
А остальные держат строй, не опуская рук.
***
Пусть «Артемис» смотрит с холодных, ледяных высот,
Пусть «Закат» шепчет о крови в глухих, тёмных углах.
«Гелиос» не дрогнет, не свернёт, не предаст свой долг —
Ведь свет рождается там, где тьма сгущается в прах.
***

И если небо обрушится сталью на их плечи вниз,
Если кольцо врагов сожмётся до предела вдруг,
Они встанут плечом к плечу — без лишних, пустых фраз,
Потому что вместе они — не просто сила, а сам дух.

Акацуки помнит каждый их шаг, каждый шрам и след,
Каждый миг, когда кто‑то не отступил, не сломался, не предал.
«Гелиос» горит — и в этом пламени есть ответ:
Город будет спасён, пока эти сердца не устали.

В дыму и грохоте застывших улиц Акацуки,
Где тени шепчут о пролитой крови без слов,
Эйджи шагал сквозь вихрь стальной и злой бури,
Храня в груди не славу — а груз чужих миров.

Он был щитом для тех, кто в темноте дрожал,
Не ждал наград, не верил в лёгкие пути.
А город, словно зверь, всё рвал и разрушал,
Пытаясь гордость и веру в людях стереть с земли.

И вдруг — удар, полёт проклятой, злой пули,
Что метила в силу, в знак, в саму его суть.
Ямато шаг вперёд сделал без раздумий,
Чтоб заслонить того, кто стал ему как путь.

В тот миг не страх, а свет в глазах его пылал:
«Пусть я паду, но ты продолжишь этот бой!»
Он принял боль, что мир безжалостно кидал,
Став тихим эхом, что звучит над мостовой.

Эйджи застыл, не в силах слово прошептать,
Увидев, как слабеет тот, кто встал стеной.
Он знал: нельзя позволить тьме победу взять,
И потому решился на шаг самый роковой.

Снял с себя знак, что делал неуязвимым,
Вложил в ладонь Ямато тяжесть всех дорог.
«Теперь ты — страж, теперь ты — голос здесь единый,
Пусть Цербер станет сердцем, что не знает страх и рок».

Теперь вдвоём они стоят на грани тьмы и света,
Один — с огнём, что раньше был его судьбой,
Другой — с пустотой, где прежде билась сила где‑то,
Но с верой, что их путь не станет здесь игрой.

Акацуки всё так же дышит гарью и сталью,
Но в этом шуме слышен тихий, твёрдый шаг.
Два сердца, две судьбы, сплетённые случайно,
Теперь — один клинок, один незримый флаг.
***

И ночь легла на крыши, словно тяжкий груз,
Акацуки не умеет забывать потерь.
Эйджи смотрел на город — мрачный, злой союз
Тени и стали, что ломает судьбы теперь.

Он больше не герой, не знак, не вечный щит,
В груди — лишь пульс, что бьётся тише, чем всегда.
Но голос Ямато в шуме улиц звучит,
Как клятва, что не сгинет в пепле никогда.

«Я не забуду, — шепчет Ямато сквозь туман, —
Тот миг, когда ты всё отдал, не прося взамен.
Теперь мой долг — держать этот проклятый план,
Не дать тьме поглотить надежду средь руин и стен».

И Цербер на его плече горит огнём,
Не как печать героя, а как след пути.
Он учится быть сильным, жить чужим добром,
Сквозь боль, сквозь страх, сквозь то, что хочется уйти.

А Эйджи рядом — тихий, твёрдый, как скала,
Без силы, но с тем знанием, что крепче всех мечей.
Он шепчет: «Если тьма вдруг станет слишком зла,
Я встану снова. Даже без знаков. Без огней».

Так в городе, где каждый шаг — как приговор,
Где небо давит сталью, а воздух — как яд,
Они идут вперёд, сквозь бурю и позор,
Два сердца, что не дрогнут, даже если мир молчит подряд.

Пусть шрамы говорят громче, чем любые слова,
Пусть шрам на сердце — тоже знак, что ты живой.
Акацуки всё ещё верит, что есть права
На свет, на путь, на шанс остаться здесь собой.

Его жизнью стали ночи,

Он не закричит «спаси».

Стоя лихо, вопреки

Тихой пустоте в груди.

Задушит тлеющих живых,

Замирая тем кошмаром.

В комнате — перед вами,

Насаждая в глаза страх,

Своей кромешной пустотой,

Нависнет жутью над душой.

Вот он стоит — в полуистлевшем фраке,
Смычок — как луч, упавший с высоты.
В его руках — мозоли как рыданья знаки,
И хрупкий мир из струн и темноты.

Он к скрипке льнёт, как к женщине любимой,
Погладив гриф — ладонью, как плечо.
Весь зал затих. Лишь свет — неумолимый —
Дрожит на плоскостях так горячо.

Он помнит Их, кто в партере смотрели
С тоской в глазах, с надеждой на зарю.
Он их любовь увидел в тех Глазах что побледнели
Смычком Он стёр Их времени кору.

Ах, скрипка! Ты — распятое бессилье
Лететь туда, где нет ни слов, ни нот.
Ты — стон души, разорванной на крылья,
Которым смерть даёт обратный ход.

И, заломив смычок над головою,
Он струны рвёт — до звонкой тишины.
Он стал одной сплошною раной-болью,
Он — голос Тех, кто больше не слышны...

Ночь стелет мрак, как бархат, на карнизы,
Луна — как бледный вдовий лик в окне.
Он — чёрный страж, он — вестник мертвой тризы,
Он — тень, что дремлет на старинной башне, в тишине.

Крылатый вестник, связь тоски и дыма,
Он каркает — и стынет в жилах кровь.
Его перо — как боль неотвратима,
Его глаза — как незажившая любовь.

Он помнит всё: и взмах плаща, и крики,
И прядь волос, упавшую на снег.
Он — памяти хранитель многоликий,
Он — времени замедленный побег.

Сидит, нахохлившись, над аркой старой,
Где прежде клятвы жаркие звучали.
И смотрит вдаль — туда, где тень скиталась
С улыбкой той, что мы давно уж растеряли.

О, ворон, брат мой! Сердце — как воронка,
В ней кружит Цель, как осень — жёлтый лист.
Твой клюв — вопрос, твой взгляд — сплошная кромка,
Где мир земной с небесным слился ввысь.

Ты не пророк, но истина в гортани
Твоей звучит как похоронный звон.
Ты — боль, что носит траурное знамя,
Ты — вечности суровый махаон.

Я подниму ладонь — и ты слетаешь,
Садишься ближе, холоден и тих.
И в тишине мы оба понимаем:
Нет слов меж нас — лишь эхо дней пустых.

Ты не ответишь — и не надо, право,
Я сам допью отравленный фиал.
Смерть — не конец, она лишь переправа,
Где каждый — и палач, и трибунал.

Взгляни: роса на мраморе, как слёзы,
И ветер треплет выцветший плюмаж.
Мы — два крыла одной беззвучной прозы,
Мы — тьмы и света равный антураж.

Ты будешь жить, когда погаснут свечи,
Когда мой голос стихнет, как мечта.
Ты — строчка, что не будет искалечена,
Ты — вечная, немая красота.

Так пей же ночь из чаши одиночной,
Мой чёрный брат, мой сторож у дверей.
Мы оба — дань эпохе многострочной,
Мы оба — стон забытых алтарей.

И если кто-то спросит: «Что есть вечность?»
Я укажу на твой недвижный взгляд.
В нём — всех прощаний горькая конечность,
В нём — всех начал неведомый заряд.

Останься здесь, храни мои руины,
Доколе луны не сойдут с орбит.
Мы — две судьбы, две чёрные вершины,
Над пропастью, где сердце больше не болит...

В тумане средь ириса бродит лиса.

Что ищет иль прячет в том месте она?

В зубах своих веточку ивы несёт,

И к яме она неглубокой идёт.

А в яме той страшной лисенок скулит.

Случайно тогда он туда угодил.

Из ямы не может он выбраться той,

Не знает как справиться с этой бедой.

Тогда протянула ему ветку мать

И тут же зубами он смог её взять.

Из ямы спасает ребенка лиса.

Но тут из тумана напрыгнул сапсан.

Он в шкуру лисицы впил когти свои

И вот сквозь туман загорелись огни...

Явленье охотников свет означал

Сапсан же хозяевам что-то кричал.

О птице забыв, но от боли кряхтя,

Всё тащит лисица на волю дитя.

Лисёнок как только наружу попав

Тотчас же от драки в кусты убежал.

И в это мгновение, в этот же час.

Жестокая битва для них началась.

Два хищника бьются, их жизнь на кону

Но цели иные же в этом бою.

Казалось, что битву сапсан проиграл

Удара последнего он ожидал.

Но выстрел как гром над главой зазвучал:

Охотник жестокий в лисицу попал.

Сражаясь с судьбою, но ей проиграв,

Упала на гущу безжизненных трав.

Охота успешна, но смысла в ней нет:

Она — развлеченье для этих людей!

Ребенок вернулся за мамой своей.

Забыв о злодеях, прижался он к ней.

От страха и горя лисенок скулит.

Убийцы смеялись, но после ушли...

По глупости гордой иль чёрной душе

Был брошен сапсан домирать на земле.

Спокойно взирает, как свет угасал,

Он стал им ненужен — и раб это знал...

Те люди считают, что Богу под стать,

Но тяжко мне как-то людьми их считать!

Смеяться над жизнью, со смертью играть...

Да вот суждено им в тумане пропасть.

И в белом тумане, где ирис растёт

Совсем одинокий лисенок живёт.

И молвят, что если за ним побежать,

То можно навеки в той яме застрять.

«Не бойся, это ремесло.
Свой хлеб кто как умеет жнёт.
Мы счастье быстрое даём -
Народ его с руками рвёт!» -

Созвездник, чтоб его, красив -
Цветами много украшают;
Но вот пыльца — другой мотив...
Она частенько убивает!

Нередко кто-то потеряет
Ребёнка, мать или отца...
Тогда пылюку ту вдыхает -
И будто близкого лица

Он никогда и не терял;
Часами бред свой ублажает.
Потом трезвеет — а петля
Уже на потолочек тянет.

И вот наставник самый первый
Меня на промысел водил:
Пыльцу ловили… богатели...
Меня преемником растил.

Я помню, как мы заходили
На поле Старого меча,
Бродяг туда же приводили
И там рубили от плеча -

А через год на этой «клумбе»
Достаток наш и цвёл, и пах!
Но нас однажды шуганули -
Наставник сгинул в кандалах.

Пыльцу мы звали «Звездочёт»,
Когда несчастным продавали.
Поверь, я сам не знаю счёт,
По сколько в год мы… убивали.

Предложат — лучше откажись,
Когда желание накатит
Призвать отпущенную жизнь...
Как будто собственной не хватит!

Я никогда не сбегу.

У него есть стекло.

Можешь меня в него обернуть?

Ранив кожу мою

Уйду задыхаясь чуть 

Он рассматривал концы страшнее смерти,
Он рвался всей душой на пьедестал,

Который был далёк и крайне вечен,

Он день и ночь тянуться не устал.

С разбитой мордой поперёк волокон,

Силой стальной воли двигался вперёд.

Да только в жизни той, холодной, одинокой,

Правят безмятежность, мрак и лёд.

Устами, холодным инеем покрытыми,

Последний раз промолвит: «Прошу, не уходи».

Да только сердце то его совсем не слышит,

И вместо тёплых слов услышит: «Уходи».




Стихотворение построено на резком контрасте между титаническими усилиями лирического героя и ледяным равнодушием окружающего мира (или конкретного человека).

Первая строфа: Амбиции и масштаб личности

Герой бросает вызов судьбе. Он не боится «концов страшнее смерти», что говорит о его фанатичной преданности своей цели. «Пьедестал» здесь выступает метафорой не столько славы, сколько некоего абсолютного, вечного идеала, к которому он тянется изо всех сил. Герой предстает как борец с несгибаемым духом.

Вторая строфа: Жестокая реальность

Здесь абстрактные идеалы сталкиваются с суровой физической и моральной реальностью. Фраза «с разбитой мордой поперёк волокон» — очень мощная метафора движения против течения, через боль и сопротивление среды. Герой идет напролом благодаря «стальной воле». Однако его окружает не триумф, а «безмятежность, мрак и лёд». Слово «безмятежность» здесь приобретает зловещий оттенок — это не покой, а мертвое, равнодушное оцепенение мира, которому нет дела до его борьбы.

Третья строфа: Кульминация и трагедия

Масштабная борьба за пьедестал внезапно сужается до глубоко личной трагедии. Герой истощен, он буквально замерзает (его уста покрыты инеем — метафора угасания жизни или полной потери душевных сил). Его последняя просьба — мольба о близости и спасении («Прошу, не уходи»).

Но «то сердце» (вероятно, сердце любимого или близкого человека, ради которого, возможно, и затевалась вся эта борьба) остается глухим. Вместо тепла и спасения для этого человека герой становиться монстром, который велит уйти.

Главный посыл:

Это стихотворение о тщетности даже самой стальной воли, если человек сталкивается с тотальным равнодушием. Герой смог преодолеть физические преграды, презирал смерть и рвался к вечности, но оказался абсолютно бессилен перед холодом чужого сердца. Финал подчеркивает, что самое страшное поражение — это не падение на пути к «пьедесталу», а отверженность тем, кто был по-настоящему дорог.

Лежу в гробу

Я умер..

Дырка есть в моем лбу.

Я сильно обезумел

Взял в руки пистолет

На курок нажал.

И боль всех этих лет

До конца убрал...

Спасти меня хотели

Но бог решил иначе 

Я умер в собственной постели

Я не обретен удачей.

Закопали меня в землю 

Поздно ночью.

Мать накинулась на петлю 

А отец все разорвал в клочья...

Я вижу темный сиулет 

В темноте ночной 

Вдруг он нанесет мне вред?!

Происходит это все зимой!

Он двинулся!

Он злой!

На меня он кинулся!

Этой вот зимой...

Мне стало так ужасно!

И стало все болеть!

Как будто это произошло двухтактно!

Но не смог я свой страх преодолеть..

Он стер меня с лица земли!

Порядок будто навели...

Уважаемые читатели сайта стихоклуб.
Меня заставило к Вам обратится моё несчастье.
Я раньше был поэтом икомпозитором.Сам сочинял музыку и песни.
Давал концерты.
И потом сомной произошол, несчастный случай.
Я споткнулся и ударился головой об асфальт.Стал плохо себя чувсвовать и тяжело думать.Короче с головой был полный непорядок.
Я собрался и пошол в больницу.В больнице мне зделали компьторную томографию и обнаружили что мой мой мозг атрофирован, на первой стадии, то есть потихоньку отмирает.
Врачи сказали что это уже неизлечимо, дали мне вторую нерабочую группу и признали недееспособным.А так как я был музыкантом и неработал, то рабочего стажа у меня нету и пненсию плотят маленькую.Нехватает нетолько на одежду, но и наеду.
Поэтому уважаемые читатели я слёзно обращаюсь к Вам.Помогите мне пожалуйста деньгами.Переведите мне по милосердию Вашему деньги на мою банковскую карточку Кто сколько может, а то я изза нехватки денег сижу со стаканчиком у храма и прошу подояния а иногда печатаюсь в стихоклубе.
Пожалуйста помогите мне в моей трудности.
Заранее благодарю.

Мой номер карточки.
9112 3801 7711 4834
Срок
Действия 09/30

Одной темной, темной ночью,
Когда исчез с округи безумный говор птиц,
Безумец одинокий узрел вдруг воочию
Сотню искаженных в агонии лиц.

Мерещились взгляды, видел он тени,
И ужас нежданный сковал его тело.
Задумчивым стал он, закрылся в себе,
Старался не думать о зловещем окне.

Шло время, ему становилось все хуже,
И шепот зловещий вселял в него ужас.
Почувствовал старец, что пришло его время -
Умереть от рук дьявола, вот его бремя.

И к господу он обратиться решил:
«Спаси меня, отче, я согрешил!
Да, каюсь, помилуй, чужое я брал,
Людей я калечил, но не убивал».

Но было уж поздно, мрак стены застлал,
А говор зла древнего лишь нарастал.
Свеча заморгала, онемело все тело -
И сзади старика стена потемнела.

Секунда, крик бешеный, хлещет кровь на пол,
За окном этим временем дождь мерно крапал.
Исчез с мира нашего бедный старик -
Удел его скромен был, невелик.

1
Еслиб у меня была такая возможнасть,
Входить в экран телевизора словно в дверь.
В какое хочешь время, пожалуйста вход свободен.
И всамый лутший момент, в который бы захотел.
ПРИПЕВ
Было бы интересно и яб сотворил,
Произведенье искуства из жизни своей.
Всё что ненравится, всёб изменил,
Мне бы гиперпульт, да поскорей.
2
Я б отправился в прошлое сначало,
В какое нибудь подходящее кино,
Или в какую нибудь подходящую рекламу,
Что ненравится, изменил бы в прошлом всё.
ПРИПЕВ
3
Яб путешествовал по разным планетам и временам
И по разным городам, самым любимым,
Мне бы только гиперпульт туда
И в какую хочешь фотку или карину.
ПРИПЕВ

После смерти что будет?..

‎Может только конец нам наступит?

‎Или в тьме мы будем бродить?

‎По облакам мы будем ходить?

‎Или гореть в аду будем?

‎Может на землю обратно прибудем?

‎Неизвестно нам что станет,

‎Но мы с вопросами престанем!