Верлибр

Не мудрено испачкать руку 

Утром.

В глаза смотри тому, 

Кто натолкнул на бред.

Я же посмотрю в окно 

И в отражении найду ее 

Мне не нравятся твои краски

Мне не нравится твоя подача

Будь я художником 

Рисовала бы Качу

Кача — поселок в Крыму 

С ним я не знакома

Но для рифмы совру 

Вымою кисти на черном плоту 

Размажу индиго в белом блокноте 

Задумчиво ворс погрызу

В конце концов брошу все

И останусь одна на плоту 

И плачу в Каче, на плоту

А потом — на пустом берегу.

Не могу не сказать. Наружу просится стихописная печать: «Я смог прикоснуться фибрами души к человеку, оставшемуся в минутах тишины, через экраны, не зная координат, увидев знак, ставший мостом и голос, разбудивший миры. Я горел в стемнении после заката солнца и озарил источник сил. Продолжаю идти путём подъёмным.» Danil with like.

Не спеши принимать решения, что приведут к последствиям непоправимым. 

Тюльпаны цветут в душе.

Теплее стало, и снова легче.

До конца не истлел мой дух,

Во мгле этих противоречий.

Страх, что тюльпаны завянут,

Как ложные надежды — испарятся.

Но солнце светит как обычно,

Теплее стало, и не привычно.

Незнание о том, как быть дальше.

Мне тепло как ложь, но пусть оно покажет,

Что мне подарит, или сохранит?

Но кажется, оно дурманит.

(Дайте своё честное мнение прошу🙏)

Распростёртый юнец
Виднелся из палаты,
Залитой газом; блеклый танец
Кружили мухи
Над зловонным смрадом.
Все они, как стадо,
Вдыхали мёртвое –
Всё то, чем наполнено оно:
Тело, покрытое язвами,
Тленом, затмившим его.

Окоченевшая плоть
По краям иссохла.
Вся жизнь ушла.
Граница между жизнью
И смертью – так тонка.

Гробы, как клад, закапывают в земли,
Туда, где кишат бездушные черви.
Цветы смиренные и неживые
Возносят к их могилам,
И раздаётся колокольный звон,
В сердцах погибших – тихий стон...

И в разложенье – ведь кто-то видит
Вдохновенье – прекрасней нет ведь искушенья,
Чем сгнившая плоть и душа
Ныне иссохнувшего мертвеца.

Hajime Records в сердечке. Echo — Hajime Records in my heart. Я познакомился с творчеством Азамата и Сослана, девяти грамм, когда был мал. Трек первый, который услышал я называется: Рапапам. Желаю добра и мира ребятам из лэйбла, from label. This is an echo from childhood. 

«Мой способ сказать спасибо Азамату и Сослану за историю их, которая создаётся ими и есть часть моей истории.»

Пусть моего разбитого сердца осколки будут подарком небольшим для людей нашедших. Осколки значат разделением с ними моего горя и печали...

там конкретики не было —
во снах нет времени.
во снах вообще все по-другому:
правое становится левым,
пол становится головою,
цвета меняются на противоположные.
в глазах искры,
туман, как виньетка, расположен.
ты идёшь — все двоится:
два — не два, уже пять.
говорить о времени вообще не стоит:
минута — то ли час, то ли день.
все проходит.
после сюжетов,
тирады картин,
возвращаться не хочется
в реальный мир.

ты смотришь наверх,
на небо.
там различные фигуры
на любой вкус.
днем нарисовано
белым по-голубому,
ночью сжимается —
звезды на темном полотне проявляются.
человеческий глаз дорисовывает линии,
образуя контур, —
начальная стадия.
в последующие дни
ты чаще заглядываешься,
различаешь не только примитивщину,
а что-то более неброское,
важное.
со временем тебя полностью поглощает.
уносит в небесный мир —
крайность.
в один из дождливых дней
добавляется радуга.
небо насыщается новыми красками.
потом гроза — спецэффекты —
эмоции переполняют.
не остается времени,
все давит.

Моя жизнь борется за любовь и свет. Love and light, молю, простите всех моих врагов, кто причинил мне вред.

описывать, как ты красива, —
не пропускать и миллиметра кожи,
всю правду передать стихами,
где будет все изложено дословно.

описывать, как ты неповторима,
как смотришь — и я падаю без сил.
мне не остается выбора: что лучше? —
смотреть или записывать тот миг?

описывать все наши встречи,
как развлекаем мы друг друга словом,
и солнце, как садится за пригорком,
от наших глаз скрывается по новой.

гореть.
гореть под твоим взглядом —
гореть и не возвращаться в жизнь.
сгорать до тла,
как сгорают наши письма,
которые написаны через километры и города.
сгорать,
несмотря на речку, до которой один шаг.
сгорать
и терять связь с реальностью.
сгорать от твоих рук
на ***ной шее.
сгорать
и не чувствовать больше рядом
того,
кто стал для тебя
самым близким человеком.

Он пил не ради шумного веселья,

Не ради смеха пьяных вечеров.

В бутылке было тихое забвение

Для слишком тяжких мыслей и грехов.

Он знал прекрасно — это не спасенье,

И дно стакана раны не зашьёт.

Но люди ищут это самое забвенье

Когда внутри давно всё гнилью жрёт.

Когда тебя ломали постепенно,

Уча не чувствовать, молчать и угождать.. 

Любая дрянь становится священной,

Способной хоть на миг, но боль унять. 

Его встречали холодом и злостью,

Как будто был ненужным с первых дней.

И даже жизнь с насмешкой и притворством

Лишь добивала шрамами сильней.

Он был отвергнут обществом и небом,

Забытый среди правильных людей.

И потому тянулся слепо к яду,

Ведь яд порой казался чуть теплей.

Никто не видел, как всё начиналось:

Не с сигарет, бутылок и притонов —

А с пустоты, что медленно въедалась

Под кожу вместо ласки и законов.

И с каждым днём всё глубже, всё страшнее

Он уходил в отравленный покой.

Ведь даже смерть порою чуть честнее,

Чем вечный бой с отвергнувшей судьбой.

Сердце, открой для милости свои двери, они будто стражи сонные.