Басни
Мадина Эзопова В прохладе гаснущего дня,
Две стрекозы, забыв покой, кружились,
Да так, что крылья их в лучах искрились.
Но был далёк от танцев их настрой:
Стрекозы заняты были пустой,
Точней сказать — глубокой философией.
И каждый мнил себя в ней профи.
«Лови момент! — один порхал и пел, —
Пока фонарь горит — вот наш удел!
Зачем гадать, что завтра принесёт?
Живи сегодня, презирай расчёт!»
Второй, вильнув крылом, ему в ответ:
«Мой друг, в твоих словах безумства свет!
Вся мудрость — в планах и делах толковых,
Чтоб не прожить минут напрасно новых.
Расписать жизнь! Занять трудом мгновенья!
А не растратить век на развлеченья».
Так спорил век прожигатель с педантом,
Один — с виражом, а другой — с фолиантом.
То вверх взмывали к лампе, то сдавались,
Но при своём, конечно же, остались.
А в это время, с тёмной стороны,
Где тени от стекла у уличной стены,
Сидела Муха — старая вдова.
Она крутила мыслей кружева,
Глядела на глупцов и тихо ухмылялась:
Ей истина давно уже открылась.
Пока один всю силу тратит в пляс,
Другой — на планы губит ценный час,
Сама-то жизнь — с теплом и темнотой —
Проносится безумной быстротой!
И Муха, крылья распрямив, взлетела,
Ворвалась в свет, запела, зазвенела,
Нырнула в танец над стрекозьей парой
И зажужжала с укоризной старой:
«О чём ваш спор? Что поняли вы в ней —
В короткой жизни средь земных огней?
Цените миг! Вот этот летний вечер,
Фонарный блеск, прохладу, крыльев трепет!
Дышите воздухом, пока горит очаг,
Ведь жизнь — в мгновенье, а не в чертежах!»
Среди раскидистых полей,
Заяц с Лягушкой спор затеял:
Кто прыгнет дальше и быстрей?
Косой в свою победу верил,
Хвастливых слов не пожалел:
«Пока ты сделаешь прыжок,
Я десять раз махну, дружок!
Победа у меня в кармане!»
Лягушка молвила в ответ:
«Не торопись хвалиться загодя,
сосед, Давай проверим на поляне».
Заяц разбег повыше взял,
Отталкиваясь что есть силы,
И так усердно заскакал,
Что самого себя прыжком приземил.
Сидит, ушами гордо водит,
С Лягушки глаз своих не сводит,
Ждёт жалкий результат в траве.
Но та ни капли не смутилась:
Присела, лапками толкнулась,
Взлетела к синей синеве
—И далеко за Зайцем очутилась!
Косой от дерзости такой разинул рот,
Ушами с горя поникàя.
«Нечестно! — закричал.
— Всё ветер-оборот!
И кочка под ногами скользкая, плохая!»
Но уговора не вернуть назад:
Весь лес над хвастунишкой смеялся невпопад.
Покорно голову склонив под общий смех,
Бедняга имя принял без утех:
Лягушка нарекла его Кузнечиком отныне,
Чтоб помнил о напыщенной гордыне.
А до конца погожих летних дней
Она на камне грелась у ветвей,
Ловила мух и почивала в холе,
И нарушать покой её никто не смел на воле.
Рыболов сидел на пенечке,
Дёргал из воды плотву да карасей.
Вдруг из чащи, напугав до дрожи,
Выскочил голодный Серый вор —
Цапнул рыбину крупнее и дороже
И пустился в лес, во весь опор.
Бежит, добычу сжав зубами,
И грезит сытыми часами.
Но на беду его, у старого куста,
Встречалась кумушка Лиса.
Глаза бесстыжие на рыбу опустила,
Умильный голосок включила
И завела коварный разговор:
«Здорово, куманёк! Откуда сей улов?
Ты плавать не мастак, не знаешь берегов,
Неужто сам поймал такую славную рыбёху?»
Волк прорычал: «Иди, Лиса, к чертогу!
Иль у меня решил добычу утащить?»
«Да что ты, Серый! Как ты мог подумать?
Тебя пришла я просто навестить!
Но раз ты груб… не стану и шуметь.
Хорошую под деревом оставишь весть».
«Какую весть? Ну, говори быстрее!»
«Да там, в конце тропы, у старых ивняков,
Построили загон. Овец там — без счетов!
Сегодня выгонят отару на луга,
И наши все бегут туда, сломав рога.
А ты сидишь, жуёшь сухую рыбу...»
Зажглись у Волка завистью глаза:
«Овцы-ы! Давно не ел я нежного мясца!
Бежим скорее, кумушка, пойдём!»
«Бежим! Да только груз твой ни к чему,
Оставь под деревом — вернёшься на приём.
Иди вперёд, а я других займу!»
Глупец поверил. Рыбу бросил в мох,
Помчался вскачь, не чуя задних ног.
Лиса ж ухмылку скрыла в рыжем мехе:
В конце тропы — охотники с ружьём,
И Серому там будет не до смеха,
Его радушно встретят там огнём.
Пока наш Волк под выстрелы катился,
Лиса с его обедом унеслась.
След рыжей плутовки в глуши сокрылся,
И месть до кумушки вовек не добралась.
Цвели цветы небесной красоты.
Но выше всех, раскрыв свои шипы,
Гордилась Роза — символ суеты.
Была она крупна, ярка, красна
И спесью обдавала всех сполна.
«Взгляните на меня! — качаясь на стебле,
Она кричала утренней земле. —
Я выше вас, пышнее и милей,
Царица я и солнца, и полей!»
А рядом, у колючих розиных ног,
Рос скромный, белый, маленький цветок.
Ромашка тихая в тени травы цвела,
Внимания и славы не ждала.
Встречала солнце, пила поутру росу
И не хвалилась на весь мир про красоту.
Но вот пришла осенняя пора,
Подули с севера холодные ветра.
Гордячка Роза, растеряв свой лоск,
Поникла быстро, превратившись в воск.
Ее шипы и пышный алый цвет
Сгубил буран, оставив горький след.
Ромашка ж, наклонившись до земли,
Сберечь смогла все лепестки свои.
Она под снегом зиму переждёт
И раннею весной вновь расцветёт.
Мечты несли её вдаль — ей хотелось обнять весь земной простор, увидеть чужие страны и коснуться крылом облаков.
А в это время в уютном гнёздышке под стрехой, в сытом укрытии тёплых стен, сидел белый Голубь. Он был хмельной от мысли, что счастлив в своём плену. Лениво разглядывая вспаханное поле, он ворчал слегка:
— Зачем этот мир вдали, раз здесь так еда близка?
Увидев, как Ласточка снова режет крылом вышину, собираясь в далёкий путь, он мирно ворковал ей вослед:
— Зачем тебе дальние страны, глупая? Посмотри: здесь сытно, тепло и пространно, и лучшего гнёздышка в мире нет! Зачем рисковать ради призрачной свободы?
Ласточка лишь улыбнулась сверху и, не сбавляя ходу, устремилась за горизонт. Она знала, что рождена для полёта, а не для сытой клетки.
Голодный Ворон ждал добычи дней.
Внизу ж павлин, расправив пышный веер,
Пред павой красовался и радел.
Горел пожар невиданных очей
На перьях птицы — гордости царей.
Наш Ворон крылья траурные вскинул,
Хотел напасть, нацелив меткий взор,
Но блеск чужого платья дух отринул,
Навеяв на охотника позор.
Залюбовался хищник дивным дивом,
Забыл про голод, пищу и червей,
Пока павлин в безумии красивом
Пел песню страшную для суженой своей.
Ужасен звук, хоть вид необозрим!
Вздохнул наш Ворон, мудр и бесстрастен:
«Пускай дурак поет, любовью зрим,
А мой удел — иной и позубастей».
Взмахнул крылом и улетел к развилке,
Где ждал обед — змея на старой жилке.
Алексей Вася — маляр-штукатур,
Ваятель из гипса фактур.
Шёл по рукам за талант —
Кому-то был нужен Атлант,
Что руки возняв к потолку,
Светильник держал наверху.
Но в среднем с цветами панно —
В общем, не всё ли равно.
Шпатлёвка и гипса мешок,
А в результате был шок.
Звучали восторги сплошные
Про руки его золотые,
А он соберёт инструмент —
И дня на три его нет.
Отыщут его, воскресят,
Везут показать, что хотят,
Чтоб он изваял на стене,
Шепча: мол, сойдёмся в цене.
Да только работу сдавая,
Цена выходила смешная:
Дешёвый, мол, гипс, так с чего
Деньгами-то пичкать его.
Да Вася и не обижался,
Поскольку бутылки держался.
Однажды, как суперэлиту,
Его подрядили бандиту:
Слепить ему в спальне на стену
Жену обнажённую Лену.
— Уложись за две недели,
Не обижу, в самом деле.
Ленка всё тебе покажет,
Может, даст потрогать даже.
Ладно, это я шучу-то,
Согласись, она ведь чудо.
Так что постарайся, друже,
Чтоб похоже было дюже.
В понедельник приступил,
В выходные уж не пил.
Шпатлевал с хозяйкой стенку —
И влюбился Васька в Ленку.
Было вместе так легко им…
Ладно, тут чуток ускорим.
Вот пока панно лепили,
Кофе пили и шутили,
Так им было классно вместе,
Что однажды, честь по чести,
То случилось, что бывает,
Когда душу раздевает
Чья-то, что сама открылась, —
Между ними всё случилось.
Пребывал в раю Василий,
А бандита застрелили.
Карты, бабки, тачки, стрелки —
И в итоге в перестрелке…
А счастливая вдова —
Вот ведь тоже голова —
Прибрала к себе героя.
Через год их было трое:
Родила от Васьки сына.
Хороша же ведь картина,
И похожим был — две капли.
Думали уже: всё — грабли.
Ну да вскоре вся братва
Облетела как ботва.
Жили б и с бандитских денег,
Ну да Вася не бездельник.
Разговоры о цене
Перешли теперь к жене.
Сильно выросли расценки,
Но талант не знал уценки.
Поживают душа в душу.
Всё, спасибо, что послушал.
𝐀𝐫𝐧𝐨! В четверг четвёртого числа
В четыре пятого утра
Чертёнка четверо сидели
Делили четверть червяка
И без четвёртого сожрали
А четвертый чёрт был мал
И маме третьего сказал
И жадность всех убила
В четверг четвёртого числа в четыре пятого утра...
Грустный кот лежит в постели.
Хвостом виляет еле- еле,
не поднимется живот.
Никто не скажет по секрету, от чего грустит наш кот?
Я отвечу, потому что Вася наш ленив.
Не может он с постели слезть,
пусть даже хочет есть.
Он не играет, не гуляет только спит.
В углу кровати миска с кормом, не тронутой стоит.
Тут смотрит- воробей сидит.
Серый хочет есть.
Но лапу только поднял,
как вдруг закрыл глаза.
Мораль сей басни такова,
коль только лишь лежать,
в один момент не сможешь
веки поднимать.
Marta_ stih
P.S. Это немного переделанная версия моего детского стиха. Писала его еще в 5 классе.
Встретил скорпион лягушку
И помочь ему просил:
«На спине твоей речушку
Я б спокойно переплыл».
«Ну тебя, ещё ужалишь!
Согласись перевезти —
На тот свет сама отчалишь,
Не могу помочь, прости».
«Я красавиц не кусаю,
Знай же, хоть не повезёшь,
Что тебя я уважаю
И за то, как ты поёшь».
Поддалась на уговоры,
Лести-то слова хмельны.
Переплыли речку скоро,
Стал сползать он со спины.
Да своих держался правил
И ужалил всё равно.
Обернулся и добавил:
«Вот такое я говно».
𝔇𝔞𝔫𝔦𝔢𝔩𝔩𝔞 Давным-давно, средь алых скал,
Где свет небес не возникал,
В долине крови и тоски
Жили безликие зверьки.
В их жилах голод вечно жил,
Он души медленно губил.
Любовь была для них лишь способ,
Утолить на время голод.
Их проклинал жестокий свет,
Для них нигде приюта нет.
И выживали как могли
Отвергнутые дети тьмы.
Но как-то к ним пришёл чужак
С улыбкой тонкой, как тесак:
— Служите молча мне теперь,
И пищу дам вам каждый день.
И монстры, павшие от мук,
Склонились перед ним вокруг.
Ведь даже твари средь теней
Боятся голода сильней.
Но человеку было мало —
В нём жадность медленно пылала.
И стал водить он к клеткам люд,
Чтоб те смотрели, как живут.
И хохот лился, словно яд,
Впиваясь монстрам прямо в взгляд.
А человек лишь богател
От боли тех, кто жить хотел.
Кормить созданий перестал,
Их голод только забавлял.
Ведь стоит цепи ослабеть —
И всем вокруг придётся смерть.
Но в одинокий тихий вечер,
Когда сгустились мрак и ветер,
Один из монстров вдруг застыл:
Средь них цветок невинный жил.
Колумбина — светлый лик,
Средь тьмы сияющий родник.
Её улыбка, словно сон,
Смягчала даже смерти звон.
Не знала злобы и когтей,
Не слышно было криков в ней.
И даже в логове чудовищ
Она казалась всех живей.
И был средь монстров одинокий,
Чей взгляд всегда искал её.
Он прятал когти осторожно,
Боясь поранить вдруг её.
Он приносил сухие розы,
Что находил средь серых скал,
И у холодной тесной клетки
Их молча бережно слагал.
Но в ночь, где ветер выл над лесом,
Где мрак сгустился, словно смоль,
Он пал, израненный жестоко,
Сжимая в пальцах свою боль.
А голод, дикий и безумный,
Терзал созданий всё сильней.
И каждый ждал конца, как чуда,
Моля о смерти средь цепей.
Тогда один сорвал оковы,
Безумный блеск сверкнул в глазах.
Свобода пахла свежей кровью
И первобытным диким страхом.
И он взглянул на Колумбину —
На светлый лик среди теней.
На ту, что даже в царстве смерти
Казалась чище и светлей.
Она всё поняла без крика,
Без слёз, без дрожи, без мольбы.
Лишь тихо дрогнули ресницы
В преддверии чужой судьбы.
И слёзы шли, но не от страха —
От понимания конца.
И тихо губы прошептали:
— Спасибо… — гаснущая тьма.
И монстры плакали беззвучно,
Глотая ангела своего.
От голода сходя с рассудка,
Они теряли всё тепло.
А тот, израненный любовью,
Услышав хруст чужих зубов,
Взвыл отчаянно и горько,
Что содрогнулся даже ров.
И тот, кто вырвался из клетки,
Швырнул кровавый ком к ногам:
— Ешь.
И в дрожащие ладони
Упало сердце, как туман.
— Нет…
Но голод страшнее боли,
Страшнее скорби и оков.
И, захлебнувшись диким воем,
Он всё же принял эту кровь.
А на рассвете вновь пришёл
Хозяин клеток и оков.
С усмешкой прежней, без тревоги,
Не ожидая злых клыков.
Но цепи ржавые пустели,
И смолк насмешек прежний хор.
Лишь взгляды тёмные горели —
Как приговор, как страшный вздор.
В них голод больше не был прежним —
Не боль, не страх, не пустота.
В них зародилась жажда мести,
Холодной, как сама беда.
И люди дрогнули невольно,
Услышав низкий тяжкий рык.
Ведь иногда страшнее монстра
Лишь тот, кто сам его воздвиг.
И кровь окрасила долину,
И крики канули во тьме.
Они рвали свои кошмары —
Как те когда-то рвали их.
А после — маски, свет и сцена,
Улыбки, ленты, грим и шёлк.
И стал их путь бродячим цирком,
Где смех скрывал звериный толк.
Среди людских чужих улыбок
Они скрывали свой оскал.
И каждый, кто на них смотрел,
Их настоящих лиц не знал.
И каждый стал для них семьёю,
Сквозь ужас, кровь и вечный мрак.
Как будто пережитый ужас,
Их связал навеки так.
Они твердили:
— Так хотела
Колумбина для нас сама.
Чтоб жили мы, друг друга пряча
От одиночества и зла.
Но это — лишь глухая сказка,
Что стали сами сочинять.
Ведь ангелом она не стала —
Ей не дано им стать опять.
Они придумали ей крылья,
свет, и призрачный венец,
Чтоб оправдать ту ночь глухую
И хруст её живых сердец.
Ведь для чудовищ, знавших голод,
Она была как тихий рай.
Но в самом деле — жертва,
Потерянная в адский край.
Херин Эйрин Имея войны на примете,
Отправились на луг.
Уж там настали боевые схватки,
Но псы патронов от нехватки
Пустились отступать.
Щенок один от стаи поотстал,
И вдруг печально гавкать стал,
Кошачья стая пробежала мимо,
От них отстал котёнок Мимо.
Увидев собачку, спросил у неё котик,
Вытирая лапой свой носик.
— Ты кто?
— Я обычный пёсик, не враг, а просто путник.
— Давай дружить, мой милый спутник?
— Конечно, ну же, забудем вражду!
— Отлично, тогда вернём в наши стада бескорыстную доброту?
Побежали зверята, отыскали место сражения, во весь что есть голос закричали одновременно:
— Вы ведёте войну, но ведь всё это временно? Забудьте обиду, начните жизнь с чистого листа.
Одумались кошки, собаки, наступила милота.
— А ведь и правда, к чему вся эта злоба?
Давайте будем дружбой жить до гроба!
И прекратился вечный бой,
Настали радость и покой.
Прошло с тех пор одиннадцать лет,
А ссор у них как нет, так нет.
Живут все вместе, душа в душу,
И мирный договор не рушат.
Денис Душевный Толь от лежки долго на боку,
У вороны ум зашел за разум,
С диким криком: Кук-ку-ка-реку!
И с тех пор ворона кукаречит,
Кроя матом после всех подряд,
У зверей давно пропал дар речи,
Как у взрослых, так и у зверят!
Как-то было, разорвав рубаху
На груди, ворона та кричит:
Эй, кабан, пошел «ка ты бы на фиг»!
А потом опять кукаречит!
Ни за что она тогда медведя
Послала гулять ко всем «утям»,
Ведь медведь потом неделю, бредя,
Всем давал люлей в лесу зверям!
Материла всех она и уток,
Что садились на воду попить.
На пятнадцать, после, ее суток
МВД хотели посадить!
На нее писали заявленья
Соловей и гамбургжский петух,
Все за то, что потеряли зренье
И от криков сволочи той слух!
А ворона все себе кричала,
Как петух кричала, а потом,
Вдруг взяла и сдуру замычала,
И попала в сумасшедший дом!
Этот дом был, как большой театр,
А вернее просто зоопарк,
В нем ведь даже главный психиатр
Был давно повернутый дурак!
Он ходил в халате словно цапля,
Завязаав извилины узлом,
Но а после каждого спектакля
Становился конченным козлом!
По палатам он скакал и блеял,
И рычал на всех, как леопард!
И при всех одну мечту лилеял,
Что великий он Де Бонапарт!
И одев колпак свой, как корону,
Он колол лекарствами больных,
Было много в зоопарке стону,
Призывал на помощь он Иону,
И порою даже ту ворону,
И при жизни всех своих святых!
PS
Покричи, поматерись, не бойся,
Но с собою не веди бои!
Если ты вдруг спятил, успокойся,
Ведь вокруг давно уже свои!
Но а если, как ворона тоже,
Ты кого-то вдруг обматеришь,
Думаю, что средь своих, но все же
Жизнь свою ты чуть укоротишь!
Так что ты, смотри, не кукарекай,
Как заправский гамбургжский петух,
А не то, как певчий тот калека,
Потеряешь зрение и слух!
И один, на зоне, иль в психушке,
Будешь ты все время получать
Душкой по своей тупой кукушке!
Жизнь, запомни, это не игрушки,
Лучше иногда и помолчать!
И не в коем разе не мычать!
Паша Корчагин День был плохой.
Солнышка не было,
Я вернулся домой.
Дверки шкафа отворились
От хлопка, восстала жена.
Она приготовила
Ржавых детей.
Даньку, наставления
И Григорашу мудака.
Они в потных тельнягах
От короткого сна,
Глаза почесали
И сожрали меня.
Вот такая суета.
Атара-тца-тца-тца.
На ужин и обед
Кушали несчастного отца.
Дмитрий Федяев(Димач) На душе раскрылась рана!
Резкий звон! Бам! Бух!
Поняв что лежу я на земле сырой
Раненый, в крови. там товарищ
Которой стал как брат
Орёт от страха, а дело том что из под огня вытощить не смог.
Кричал, кричал но поздно уже было,
Смерть пришла быстрее пули.
Он сказал что стал ему я братом.
И что всю жизнь мы будем вместе!
Я не понимал, а лишь только молча умирал...
Ржавый пес Смотрел и думал попугай:
Придут они да мне дадут. Сами раскрыть же не могут
Пришла вся семья
Разбили орех, да как закричали с визгом!
Из ореха поперли личинки и мухи.
Давно уже сгнивший он был, изнутри
Попугай лишь глядел и смотрел
На хороший и спелый орех, что валялся в осколках стекла. Они были миской когда то
