Восхождение цирка.

Давным-давно, средь алых скал,

Где свет небес не возникал,

В долине крови и тоски

Жили безликие зверьки.

В их жилах голод вечно жил,

Он души медленно губил.

Любовь была для них лишь способ,

Утолить на время голод.

Их проклинал жестокий свет,

Для них нигде приюта нет.

И выживали как могли

Отвергнутые дети тьмы.

Но как-то к ним пришёл чужак

С улыбкой тонкой, как тесак:

— Служите молча мне теперь,

И пищу дам вам каждый день.

И монстры, павшие от мук,

Склонились перед ним вокруг.

Ведь даже твари средь теней

Боятся голода сильней.

Но человеку было мало —

В нём жадность медленно пылала.

И стал водить он к клеткам люд,

Чтоб те смотрели, как живут.

И хохот лился, словно яд,

Впиваясь монстрам прямо в взгляд.

А человек лишь богател

От боли тех, кто жить хотел.

Кормить созданий перестал,

Их голод только забавлял.

Ведь стоит цепи ослабеть —

И всем вокруг придётся смерть.

Но в одинокий тихий вечер,

Когда сгустились мрак и ветер,

Один из монстров вдруг застыл:

Средь них цветок невинный жил.

Колумбина — светлый лик,

Средь тьмы сияющий родник.

Её улыбка, словно сон,

Смягчала даже смерти звон.

Не знала злобы и когтей,

Не слышно было криков в ней.

И даже в логове чудовищ

Она казалась всех живей.

И был средь монстров одинокий,

Чей взгляд всегда искал её.

Он прятал когти осторожно,

Боясь поранить вдруг её.

Он приносил сухие розы,

Что находил средь серых скал,

И у холодной тесной клетки

Их молча бережно слагал.

Но в ночь, где ветер выл над лесом,

Где мрак сгустился, словно смоль,

Он пал, израненный жестоко,

Сжимая в пальцах свою боль.

А голод, дикий и безумный,

Терзал созданий всё сильней.

И каждый ждал конца, как чуда,

Моля о смерти средь цепей.

Тогда один сорвал оковы,

Безумный блеск сверкнул в глазах.

Свобода пахла свежей кровью

И первобытным диким страхом.

И он взглянул на Колумбину —

На светлый лик среди теней.

На ту, что даже в царстве смерти

Казалась чище и светлей.

Она всё поняла без крика,

Без слёз, без дрожи, без мольбы.

Лишь тихо дрогнули ресницы

В преддверии чужой судьбы.

И слёзы шли, но не от страха —

От понимания конца.

И тихо губы прошептали:

— Спасибо… — гаснущая тьма.

И монстры плакали беззвучно,

Глотая ангела своего.

От голода сходя с рассудка,

Они теряли всё тепло.

А тот, израненный любовью,

Услышав хруст чужих зубов,

Взвыл отчаянно и горько,

Что содрогнулся даже ров.

И тот, кто вырвался из клетки,

Швырнул кровавый ком к ногам:

— Ешь.

И в дрожащие ладони

Упало сердце, как туман.

— Нет…

Но голод страшнее боли,

Страшнее скорби и оков.

И, захлебнувшись диким воем,

Он всё же принял эту кровь.

А на рассвете вновь пришёл

Хозяин клеток и оков.

С усмешкой прежней, без тревоги,

Не ожидая злых клыков.

Но цепи ржавые пустели,

И смолк насмешек прежний хор.

Лишь взгляды тёмные горели —

Как приговор, как страшный вздор.

В них голод больше не был прежним —

Не боль, не страх, не пустота.

В них зародилась жажда мести,

Холодной, как сама беда.

И люди дрогнули невольно,

Услышав низкий тяжкий рык.

Ведь иногда страшнее монстра

Лишь тот, кто сам его воздвиг.

И кровь окрасила долину,

И крики канули во тьме.

Они рвали свои кошмары —

Как те когда-то рвали их.

А после — маски, свет и сцена,

Улыбки, ленты, грим и шёлк.

И стал их путь бродячим цирком,

Где смех скрывал звериный толк.

Среди людских чужих улыбок

Они скрывали свой оскал.

И каждый, кто на них смотрел,

Их настоящих лиц не знал.

И каждый стал для них семьёю,

Сквозь ужас, кровь и вечный мрак.

Как будто пережитый ужас,

Их связал навеки так.

Они твердили:

— Так хотела

Колумбина для нас сама.

Чтоб жили мы, друг друга пряча

От одиночества и зла.

Но это — лишь глухая сказка,

Что стали сами сочинять.

Ведь ангелом она не стала —

Ей не дано им стать опять.

Они придумали ей крылья,

свет, и призрачный венец,

Чтоб оправдать ту ночь глухую

И хруст её живых сердец.

Ведь для чудовищ, знавших голод,

Она была как тихий рай.

Но в самом деле — жертва,

Потерянная в адский край.