Городская поэзия

Опять на поезд бегу,
Попал в какую-то петлю,
Внутри телефона на моём фоне,
Звучат Карабейники,
Не несите мне больше сатейнки,
Я не буду вам дальше готовить,
Потому что уже готов ведь,
всё дело бросить,
Моя голова болит,
Как будто ревёт гоночный балид,
После банкета фанатам передаю приветы,
Не совсем так на самом деле,
Домой завёт стрела, застрявшая в теле,
Моё зрение меня снова подводит,
В самую грязную заводит стужу,
Как бы не наступить в эту глубокую лужу,
Попытки выбраться наружу приводят к разводу ума и привычек

Не получается. Совсем.
Ни с математикой, ни с мамой.
Ни с теми, кто твердит: «Ты всем
Должна быть» — глупо и упрямо.

Тетрадь в косую — красный крест.
Дневник — сплошные замечанья.
И я не знаю, сколько есть
Во мне ещё того молчанья.

Подруга шепчет: «Всё пройдёт».
А мне бы просто разлететься.
Но страх внутри меня растёт,
И некуда от него деться.

Не получается. И точка.
И в глазах немой укор
Тем, кто рядом. Хотя точно
Знаю: я — как сломанный ключ.

Солнце мимо, не грея,
Луч роняет на асфальт.
Не получается. Скорее
Это не провал, а сбой.

А потом — в ночном «привет».
Не про оценки. Не про «надо».
Просто «как ты?» — и в сердце свет,
Хоть на миг, но становится рядом.

Не выходит — но дышать
Я ещё умею. Это немало.
Может, завтра получится встать.
И ещё. Хоть на самую малость.

Снег ложится на город неслышно,
Укрывая дома и мосты.
Ночь стоит — белоснежная, пышная,
И на небе мерцают кресты
Звёзд далёких — холодных, но ясных,
Словно кто-то зажёг их для нас.
В этом мире, таком безопасном,
Тихо падает снег в late-час.

Фонари золотые пятна
Разливают на белый наст.
И дышать становится внятно,
И становится легче — как раз
В тот момент, когда звёзды мигают,
Будто шепчут: «Смотри, я здесь».
И снежинки в ладонь оседают,
И в душе просыпается весь
Этот мир — белый, тихий, огромный,
Где мерцание — словно ответ.
Зимней ночью, морозной и тёмной,
Звёзды шлют нам свой тёплый свет.

Клаустрофобы не ездят в плацкарте.
Ну уж не на нижних полках.
И вот в моём-то вагоне, представьте,
Один я внизу, вот ёлки…

Молчат, но не спят-то, ведь я же вижу,
От их страха трясёт вагон.
Стакан мне в глотку, кофейную жижу,
И особенно под разгон.

Уже по звону в стакане ложечки
Я чувствую их синхронизм.
И это не вагон, у-ти, Божечки,
А словно живой организм.

Мой лучший друг,
Ты друг священный
Лучами мне ты просветленный,
Явился сплошь густого мрака
Чтоб помочь своей украдкой
Протянутой ко мне руки

Я буду помнить каждый миг
Тех встреч влиявших напрямик
На то кем были,
Кем мы станем,
На то кем мы сейчас внимаем
Лучи солнца на заре,
Уж забывая о беде
Что прошли с тобой едва ли,
Лишь сплотившись побеждали

Мой милый друг, мне больно и досадно:
Осенний дикий холод все убил.
Замёрзла роза в сердце безвозвратно —
Закрыть ее я на ночь позабыл.

Утром ранним птицы улетели,
Забрав мою надежду за собой.
Им не по нраву здешние метели
И свет луны холодной и пустой.

Но я борюсь и продолжаю драться
За каждый лучик солнца на земле,
Который будет падать и спускаться,
Как утром капля влаги на стебле.

Я буду разжигать костры под небом
Да испарять тяжёлые дожди.
Я осень всю закрою новым склепом,
Чтоб тени не бродили у груди.

Мой милый друг, мне одиноко очень,
Но радость летних дней я возвращу.
Пройдут дожди, растают тени ночью,
В ладонях лучик счастья задержу.

Where the Thames flows heavy and slow,
Where the fog hides secrets of the night.
There's a city where the old ghosts go,
And the neon paints the dark with light.

In the shadow of the ancient towers,
Where the bankers and the beggars meet.
Time is measured in the quiet hours,
And the rhythm of the crowded street.

There's a pub on every corner, warm and loud,
Where the lonely find a place to hide.
In the rain, beneath the greyest cloud,
There's a heartbeat that the stones confide.

From the palaces to the darkest alley,
Where the stories of a thousand years are told.
In this city, every soul is a valley,
Full of memories that never can grow old.

So I walk these streets of stone and rain,
Where the past and future softly blend.
London holds both ecstasy and pain,
The beginning and the final end.

Первое, второе и компот —
И весь стол застыл с немым вопросом,
Словно бы их кто-то предаёт.
Это я с компота начал просто.

— Что с тобой? Не выдержал один.
— Всё в порядке, просто что-то жарко.
— Может, ты в здравпункт бы хоть сходил?
— Не лечи. — И начал есть поджарку.

И причём отдельно от пюре,
А рассольник пусть уж будет третьим.
— Ты нас троллишь? Может быть харэ?
Как я радовался минам кислым этим!

Сарафанный радиоканал
Быстро передал всё это в массы.
Где бы я потом ни побывал,
Спрашивали: что за выкрутасы?

Далёкая дорога,
И мыслям нет конца,
И времени так много
Теперь у беглеца.

От прошлого на память —
В подарок только грусть,
И, чтобы ей не править,
Опять куда-то мчусь.

Забытое обратно
Горит огнём в груди.
— Казнить себя нещадно
За это погоди.

— Ты счастлив? — Да, я счастлив!
— Ну вот и хорошо.
И чувства рвут на части:
Чего желать ещё?

— За что? — Опять сомненья.
А так ли нужно знать?
Вам, людям, к сожаленью,
Всего нельзя понять.

Прими и будь счастливым,
Пусть и она с тобой
Узнает счастья силу,
Которую любовь

Дарить способна людям.
Вперёд гадать смешно:
Кто знал, что дальше будет,
Не здесь уже давно.

Маленькая девочка плачет 
Маленькой девочке больно
Но взрослый, взрослый мужчина 
Подходит к девочки с боку
И взрослый, взрослый мужчина
Запрет эту девочку дома
И девочка плачет, маму зовёт 
И девочке больно, но ее не услышат 
И скоро она замолчит
Слезы высохнут скоро
И кожа бледнеет с часами
И кожа на ощупь как лёд
И взрослый, взрослый мужчина
Пакетик черный берет 
И взрослый, взрослый мужчина
Девочку к лесу везёт 
И девочке больше не страшно 
Не чувствует больше она
И девочка в черном пакете
С кожей похожей на лёд
В черно, черном пакете
В земле теперь тихо гниёт

Иду по тёмным улицам… Одна. 
Льёт дождь… С волос моих стекают капли... 
С потëкшей туши чёрные мои глаза, 
И платья ткань напоминает ткань столовой тряпки... 

Иду по площади одна… Темно... 
Лишь фонари и вывески дорогу освещают... 
И отраженья света в лужах заодно
Дорогу мрачным освещением наполняют... 

Иду по улицам большим… Сама.
Жизнь кипишит кругом… Все люди занятые. 
И время вдруг проносится мимо меня... 
У всех разумны мысли… А у меня они пустые…

Мой тгк: звуки волн, шепоты рифм

А в розовой куртке,
В печальной маршрутке
Старушка листает тикток.
Так очень похожа
И с луковкой тоже
Из Карлсона на Фрекен Бок.

И молвит, листая:
«Фу, гадость какая!
Когда-то и я так могла».
«Все люди рехнулись», —
Твердила, нахмурясь,
И вдруг, рот открыв, замерла.

Добавила громкость.
Какую-то новость
Рассказывал в ролике дед.
Про пенсию, что ли…
Вдруг — это ж мой Коля!
А это вон — Славка, сосед.

Ах, блогер ты сраный!
Я ж думаю: странно,
Куда ты всё ходишь гулять?
К любовнице, может?
А он, видишь, тоже
Подался тиктоки снимать.

Я устал и не хочу никуда.
Но пожалуй, пройдусь я туда,
Где был уже тысячу раз,
Где повсюду асфальт или грязь.

Погода — дерьмо, и стемнело уже.
Нормальные люди давно уже спят.
И по улицам ночью ходить не хотят.

Но дело не в месте, и не в погоде,
И не в том, что не время куда-то идти.
Мне просто нужно пройтись. Не могу по-другому.
Иначе из тумана мне выхода не найти.

Вернувшись домой, я пойму поутру:
Мне лучше. Хоть чуточку. Но по-другому.

Не понимаю я,
Зачем по утрам просыпатся?
Зачем письма писать?
Зачем вторгатся в жизнь человечную?
Не понятный и не понятый мир мною.
Голова болит от этих дней волнующих.
Умираю я от скуки в этих серый стехнах.

В моих глазах словно время застыло.
Не хочу воды, еды,
Хочется спать,
Будто смысла нет жить.
Умираю внутри,
«Помоги»–я скажу.
Ты плачешь? Зачем?
Я вижу слёзы твои.

Ты стоишь надо мною.
Весь в слезах и в тревоге.
Что же случилось со мною?
Что ты так расстроен теперь.
Я не дышу, не живу.
Твоё молчание настигло меня.
Ты сломал меня. Снова.
Вина же твоя.

Хочешь, не хочешь,
Мертва я теперь,
Назад не вернутся.
Ты хочешь меня?
Но ты же всё молвил
«Достала уже.»

И всё же ты помнишь те рание дни?
Ты так же любил и хотелбы меня.
Но жизнь так жестока,
Не права ли я?
Какже скучаешь ты по мне.
С небес я гляжу улыбаясь тебе.
Теперь я довольна, расплата настигла.
Теперь ты один.
Скажи уж «Спасибо»,
За то что убил меня.

«Я ненавижу праздник» — полный лживых стенаний,
Радостных то ли улыбок, то ли оскалов несчастья,
Звук — это шумный телек, что-то звенит на фоне,
Трижды пробив куранты, снова все тихо замолкнет,

Небо раскрасит салюты, гомон и крики людей, 
Пусто на праздничном блюде — ёлка и свет фонарей,
Где-то на фоне, ругаясь, будут пытаться решиться,
Люди не могут без ссоры? Верно? Им лучше напиться,

Так, до беспамятства жизни, снова бессмысленным ходом,
День ото дня, не срываясь, ждут ли нового года?
Чтобы опять оторваться в шорохе из сказаний, 
Слово за слово, ругаясь, мне — опять третьим лишним.

Я — не третейский судья, снова бессмысленным гвалтом,
Люди и их разговоры — пустошь безмолвных надежд,
Может быть скажут что-то, что не покажется лишним,
Но пусты ожидания, коль не прошел рубеж,

Драка, а мне разнимать ли? Может быть легче смеяться,
Я ухожу в новогодний, чертов ночной рандеву,
Только мне не с кем встречаться — в сонме безликих скитаний,
Я остаюсь лишь один — утром в холодном снегу,

Замер весь город на счастье, все магазины закрыты,
Люди не ходят по толпам, замер трафик дорог,
И мне становится, странно, так хорошо и свободно,
Что улыбаюсь отвечу:

«Праздники все же люблю.»

Туман ползёт по набережной Темзы,
И фонари дрожат в его тисках.
Здесь каждый камень помнит злые всплески,
И тайны прячутся в глухих углах.

Скотленд-Ярд не спит в ночную пору,
Его окна горят, как маяки.
Здесь ловят тех, кто перешёл все нормы,
И пишут протоколы от руки.

Инспектор пьёт остывший горький кофе,
Глядит в окно на мокрый тротуар.
Он знает: преступленье — это почерк,
И у злодея есть свой гонорар.

Он видел всё: и подлость, и обманы,
И кровь на мостовых, и фальшь монет.
Но он идёт сквозь лондонские страны,
Держа в руке негаснущий рассвет.

Он не герой, он просто делает работу,
Он устаёт, но всё же вновь и вновь
Идёт туда, где кто-то плачет кротко,
И где нужна холодная любовь.

Скотленд-Ярд — не просто зданье с часами,
Это щит, что держит хрупкий мир.
И в этой схватке с призраками, с нами,
Он остаётся тем, кем был — кумир.

Вышел сегодня утром из дома.
Дворник окликнул меня: — Эй, постой.
Дай закурить. — А мы ведь знакомы!
Что, интересно, свело вас с метлой?

— Долг, алименты, прочая шляпа.
Чтоб не сидеть — подметаю вот здесь.
— Ну, поздравляю. — С чем? — Что ты папа.
— А это… Ну да, что есть уж, то есть…

— Помнишь наш двор? — Порой вспоминаю.
— Сколько...? Лет тридцать поди уж прошло.
— Да, Игорёк… Мы были как стая,
Потом разлетелись, встав на крыло.

— Ну а ты сам-то живёшь ли богато?
Ты академик наверно в НИИ?
Или как прежде в чёрных бушлатах
Ходят все светлые мысли твои?

— Нет, я рабочий тут, на заводе.
«Минск» вот курю, на автобус спешу.
Но на прожить хватает мне вроде.
— Помнишь, махнул он метлою? — Ушу?

Я засмеялся: — Помню, конечно.
Забудешь такое — двор весь болел.
Палкой крутил ты прям безупречно,
Чтоб как Брюс Ли отбиваться от стрел.

— Ты был умнее всех вместе взятых.
Так ведь умел объяснить всю байду…
Ты хоть, я думал, станешь богатым.
— Ну вот как видишь… Всё, ладно, пойду.

А у тебя там ритм ударной стройки,
А я живу размеренно и плавно,
Как по дефолту сбросивши настройки,
А мысли всё ж похожие о главном.

Мы оба любим молча побродить и…
И чтобы запахи и звуки… Знаю,
Уже не сможешь жить без ритма сити,
А я всегда держался ближе к краю.

Я ненавижу суету, но может,
Легко бы к ней привык, да только вот
Хочу — и ты, наверно, хочешь тоже —
Подальше бы от всех забот, хлопот.

А это ведь не так недостижимо,
Подумать если только и всего —
Один раз в жизни выстрелить не мимо,
Но нужно поискать ещё в кого.

Караңгы Русь, син минем җаным,
Син — минем сызлану, минем яра.
Син мең еллар буе кан юдың,
Һәм һаман да юасың, юа.

Синең кырларыңда кар ява,
Синең урманнарыңда бүре улый.
Синең кешеләрең юл эзлиләр,
Һәм юл тапмыйлар, сабыр итәләр.

Синең тарихың — кан һәм көл,
Синең язмышың — мәңгелек юл.
Син һаман да эзлисең үзеңне,
Һәм таба алмыйсың, ялгыз каласың.

Караңгы Русь, син минем халкым,
Син — минем җырым, минем сагышым.
Син кайгыртасың, син җылыйсың,
Һәм мин синең белән бергә яшим.

Караңгы Русь, яктылык киләчәк,
Синең караңгылыгың бетәчәк.
Син яңадан торырсың, син яңадан көләрсең,
Һәм мин синең белән бергә яшәрмен.

Это билет в один путь.
Все едут без пересадок.
Все, кого я ценю — забудь.
Они выходят чуть раньше.
Город, тишина, не слышно
Вчерашняя Москва стала тише
Так странно, я не знаю свой дом.
Думай, что там будет потом.

О том, что я не вернусь.
Пока, прощай.
О том, что я вернусь.
Живи, скучай.
Скучай по мне.

Поезд тронулся, выходи на конечной.
Круглая Земля, шатаюсь беспечно.
Старая квартира, любимая комната.
Люди, которые скрыли от холода.
Мне пытались помочь, это не важно.
Исчезнуть и помнить лишь части.
Поезд всё ещё едет с самого начала
Уже много лет, но мне ещё мало.

Я никогда не вернусь.
Пока, прощай.
Я когда-то вернусь.
Жди, скучай.

Город, который тебя не слышит.
Который всё ещё дышит.

Меняли лампы в женской душевой.
Напарник подгонял: «Мы тут как в бане в шубах».
Нет, пахло-то получше, чем в мужской,
Но много лишнего сушилось там на трубах.

— А вы посмотрите ещё наш фен?
— Какой? — Вот этот. — Но ведь это рук сушилка…
— Не, вот на стульчик сел — и нет проблем.
— Ага, вот точно так поди накрылась вилка.

Он как бы на секунды-то для рук…
— Ну мы вот приспособились… Так славно было.
— Поможем женщинам, что скажешь, друг...?
— Вам кофе сделать? — Опа! Даже подфартило!

Мы поменяли вилку — «фен» задул.
Попили кофе и почапали обратно.
Рабочий полдень и завода гул,
В столовку даже не пошли уже и ладно.