Городская

ты смотришь угрюмо, глаза не смыкаешь.
всё давишь и давишь на рёбра и грудь. замытым стеклом черноту отражаешь, что бьётся в седые края.
ну и пусть.

нависли как тучи, как дым торфяной
стеклянные ульи над твоей головой.
их холодом звонким набили тебя, заменив твоё сердце и даже глаза.
золотою каёмкой обрамили все швы, каждый нерв намотали на холод иглы. вырвали с корнем связки, гортань,
натянув вместо них провода на хрусталь.

ты в золоте ходишь, глаза не смыкаешь. металлы и сплавы не могут воспрять. замытым стеклом свою черноту отражаешь, что покорила седые края.

ну и пусть.

Смысла нет и жизни нет,

Блеск в глазах прошёл.

Рука тянется к ножу, опять... 

Эмоций нет опять 

Может убить себя? 

Много родных людей не могу оставить. 

Не могу..

За долгим лесом, за долгим морем,

За землями, которые можно понять,

За светом и тенью, радостью, горем,

Должно королевство по карте стоять.

И правда — стоит королевство такое.

Какое — не знаю, меня же там нет.

Страдает оно, как известно, в погоде:

Дожди и бураны по несколько лет.

И скалы, и горы рты открывают,

Шрамы на мире свои воротя;

Вулканы лаву свою извергают;

Из брегов выходят, бушуя, моря.

«Местечко похоже, однако, на Та'ртар», — 

Заметил мой друг при беседе про них. —

«Хла'дное, тёмное; в древности варвар

Не видел, не знал Аларих.»

И, правда, заметил мой друг очень точно:

Земля королевства была не нужна.

Впадины, скалы, болота и кочки, —

Подобная местность никак не важна.

Богатством не хвастался житель оттуда:

Экспорт хромает, будто бы спит;

Оно и понятно, так будет, покуда

На все королевство один лишь рудник.

Но несмотря на погодьи проказы,

И плюнув с презрением на грубый ландшафт:

Сокровищем было не злато, алмазы,

А люди, весёлые, как на парад.

Они и тянули страну на плечах-то,

Они и давали ей жизни удел,

Но всё равно было много печали:

У рода людского есть свой предел.

Король их был молод, только с солдата

(Да, в службу ходили и короли),

И скромненько, тихонько, и без парада

В зашёл на престол, как предки свои.

Стоит отметить, рудник тот не с златом —

С обычным металлом: железом и всё.

Семья короля забрала без возврата

Права и на сваи, на камни — на всё.

Приказы отдал: «копайте железо».

Копали железо работники шахты.

Но им не платили, что им не полезно;

В итоге — побои, протесты и стачки.

Шахтёры добились — деньги платили!

И весело стали копаться опять.

Долго копали, пещеры бурили,

А после работы — в бар второпях.

И первую партию все же добыли.

Руки в мозолях, на лицах черно.

Они проработали — им заплатили —

Каждый вернулся к родному гумно.

Когда же все сдали (железо-то это),

Об этом сказал земель Королю.

Вышел приказ: «Чтоб в первый день лета

Сковали с железа, что захочу».

И что же король захотел от железа?

Может быть, кирки, аль может мотыг?

Ну, чтоб королевству было полезно,

Чтобы не воткнулся в ногу им штык.

Нет, Он умней, все глупое чуждо.

Будут завидовать и цеппелины!

«Из сия' железа выплавить нужно

Лезвие острое от гильотины.»

Да, гильотина — оружие казни —

Необходима для царства вперёд.

Готовы для ней из деревьев запчасти,

Готова корзина для павших голов.

И вот настал день. Построили крошку!

Орудие здравия всех королей!

Это ведь вам не отли'тая пушка,

Ведь наша калечит лишь наших людей.

Картечь и шрапнели, винтовки и вилы —

Все это средства для вражьих людей.

А гильотина, как чаша потиры —

Это для наших: земляков и друзей.

Гильотину назвали «Миссис Патриц-а».

Король так решил, посмотрев на жену.

Слуги шутили: «Вторую царицу

Выковал молот в дар королю.»

Да только неверна' «жена» оказалась,

Просто на площади мирно лежав.

От неугодных «жена» избавлялась,

Шеи несчастных в объятиях зажав.

И в королевстве люди шептались,

И беженцы тоже в чуждом краю:

«Миссис Патриция оказалась

Полезнее первой жены королю.»

Так получилось: изменница эта

(Ведь обнимала любых не впопад)

Стала полезней любого лакея,

Будто бы маны святой водопад.

Так полюбил король гильотину,

Что стал ревновать её всем, кто лежал

В её же объятиях. На эту картину

Каждый плечами лишь пожимал.

Но всё же летели голо'вы в корзину,

Ведь без работы ее жизнь не та.

Всё королевство, молясь под лучину,

Желая лишь смерти ей и конца.

Годы идут, характеры те же:

Король лишь сильнее её полюбил.

Но стала она обниматься всё реже,

От этого первый стал сам не своим.

Он пи'ры закатывал в замке раскошном.

«За гильотину», — тост говорил.

Выделил комнатку ей с окошком,

По вечерам о любви заводил.

Но удивительно (или не очень):

Ни разу она его не обняла.

Король из печали от многоточий

Не мог ни оставить любого письма.

Но тут он решился: «Я сделаю это».

Любовь его странная льёт через край!

Не стала браниться душа не поэта:

И лёг он на плаху, отринув печаль.

В экстазе стал дёргать руками, как будто

Он тонет и надо сейчас же спасать.

Он чувству отдался: «Так лё'гко и чу'дно!»

Голова же в корзине осталась лежать.

Матюкнуться, что ли, хоть?

Пусть меня забанят.

Я — оторванный ломоть

И ничем не занят.

Завтра пятница уже,

Лето тает быстро.

Беспорядок на в душе

И в мозгах не чисто.

Тянет гадость сделать, вот,

Прям аж скулы сводит.

Нет физических забот —

Так нутро подводит.

Уходит боль туда, где тишина,

Где ей не ставят свечи у окна.

Где не гадают, не зовут, не ждут,

Где даже тени за спиной не лгут.

Она брела по картам и пескам,

Но не нашла приюта по ночам.

И там, где нет ни вздоха, ни мольбы,

Закончились все игры и судьбы.

Ей не нужны ни краски, ни слова,

Ничья тоска, ничья вдова.

Уходит боль. И это не обман.

Туда, где даже смерть — лишь талисман.

Как жить в мире, где мы — дети
Равнодушных каменных домов,
От которых веет на рассвете
Холодом неоновых костров?

Мы растём под гулом вентиляции,
В лабиринтах лестниц и квартир.
Наши души — хрупкие акации —
Для бетона создают эфир.

Этот холод с тайной неразлучен:
За стальной, безликой пустотой
Скрыт вопрос, что вечно неминучен,
Спор у нас извечный сам с собой.

Как любить, когда сквозит из окон?
Как дружить сквозь стены толщиной?
Мир для нас распахнут и растрёпан,
Но укрыт бетонною стеной.

И загадка эта тем острее,
Чем теплее хочется домой.
Мы бредём по сумрачной аллее,
Оставаясь всё-таки детьми.

Утро густое в тумане,
Светофоры и фонари
Вместе горят одиноко,
Освещая людям пути.

Проходящие люди мимо
Боятся опоздать на работу,
Бегут все на остановку,
Не замечая друг друга.

Сидят на деревьях
Вороны и воробьи,
На опавшие листья
Капает мелкий дождь.

И сквозь оранжевые листья
Проносятся мысли людей,
Но затянутое небо
Запомнит хмурые дни.

Пройдёт ливень —
Очистятся все дороги,
А завтра день будет лучше,
И изменится настроение людей.

Асфальт — как чёрная река в ночи,
Фонарный свет — в ней золотые льдины.
Бегут огни, как злые светлячки,
В стальной пыли, в молчании машины.

Я слышу гул — он бьётся в такт с дождём,
И фары режут мрак по всей дороге.
Здесь каждый шаг пронизан бытиём,
И каждый знак — как шрам на эпилоге.

Шоссе — артерия разорванной земли,
Где города — лишь сгустки, почки света.
Оно поёт, когда ветра легли
На провода, как струны из кларнета.

Здесь души мчат — без лиц, без имён, без слёз,
В салонах — тишина, в багажниках — надежды.
Асфальт хранит тепло их шин и грёз,
И стёртый след — как выцветшие вежды.

Но в полночь, когда грузовик ревёт,
Как зверь, что рвёт ошейник из тумана,
Шоссе вздыхает — и земля плывёт
В молочной мгле, в объятьях урагана.

Оно не спит. Оно — как нерв, как пульс,
Как нить, что связывает души в узел.
Пространство здесь теряет свой искус —
И каждый километр — словно шаг поуже.

И тот, кто едет вдаль, — он едет внутрь,
Сквозь чёрный ветер, сквозь миры и тени.
Шоссе молчит, но в нём бурлит вся суть —
Биенье дней, разлук, утрат, стремлений.

А на рассвете, в дымке золотой,
Оно становится молитвой, тропой к Богу.
И капля рос на клевере густой —
Как слёзы тех, кто выбрал путь-дорогу.

Шоссе — не просто знак, не просто сталь.
Оно — Судьба, что вечно ждёт Мгновенья.
В нём смех и крик, в нём ярость и печаль,
И вечный отблеск — чьё-то Воскрешенье...

...

У-угу-у-у-угу-у-угу-угу-у... 
У-угу-у-у-угу-у-угу-угу-у... 
У-угу-у-у-угу-у-угу-угу-у... 

... 
Кандалы спали с ног, улетев в овраг, 
На улицах каждый прохожий — враг. 
По нити исчезла грязная ткань с глаз. 
К смерти на «ты» — ясен ей мой отказ. 

С криками не вырывай дверь с петель, 
Под одеялом спрятан в позе эмбриона. 
Не разбудит меня ни дождь, ни метель. 
Реинкарнация, здесь ни одного фотона. 

Царапаю бумагу, рою бетонные стены. 
Шаг за шагом во мне кипят перемены. 
Не узнаю сам себя, не узнаю сам себя, 
Не узнаю сам себя, не узнаю сам себя. 
(У-угу-у-у-у...) 

... 
Да, мы с тобой чем-то похожи, 
Куски плоти, обтянутые кожей.
Страшно одинаково до дрожи, 
Но я встречаю с пустой рожей. 

... 
Ведомым тонул в их едком блядстве. 
Не виден берег, пока в себе молчишь.
Осуждай, вырос в насилии и хамстве. 
Мой мир инаков, здесь ты закричишь. 

Их мысли — клещи, пустота в головах.
Мои про смысл, как больно прогорать. 
Измеряют путь в годах, а я — в главах.
Порой для нового необходимо сгорать. 

Двум картинам не стать одним слоем.
Как губка выжимаю всю боль запоем. 
Диоген познал другое, ищу свет в нëм. 
Долбоëбам нет — иные найдут водоём. 

... 
Да, мы с тобой чем-то похожи, 
Куски плоти, обтянутые кожей.
Страшно одинаково до дрожи, 
Но я встречаю с пустой рожей. 

Да, мы с тобой чем-то похожи. 
Только я — Ди-и-и… (У-угу-у-у-у...) 

... 
Не важно, как говорят идти —
Важно, чтобы ты себя увидел. 

— ДИ

Что же будет после,

Что же будет там,

Ветер запятнает или

Примет в дар.

Может, развернувшись,

Меня кинет свет,

Может, наконец-то

Ждет прощальный бед.

Я не вижу ночи,

Я не вижу дня,

Что же будет после,

Что же будет там.

19.07.26

Во тьме узрел я силуэт,

Как будто с высока,

Он на меня похож,

Почуял я отврат,

И стало гадко, мерзко,

Когда во тьме

Узрел я силуэт.

03.07.26

звуки скрипки, симфонии Баха
бой гитары, церковный хор.
даже если грязна рубаха
не пропал дар природный твой.

ты сыграешь мелодии, песни
и споёшь ради пары монет.
как бы милые дамы не лезли,
только музыка любимый предмет.

кто-то скажет что ты бездарность,
выступаешь на улице коль.
но ты сохранишь элегантность
и достанешь лишь канифоль .

заиграет вдруг музыка нежно,
и не сможет никто устоять.
в переулочке станет тесно,
но ты всё продолжаешь играть.

она будто струится по венам,
сладко стелиться на ушах,
а весь мир для тебя это сцена
и не ждёт тебя больше крах.

все начнут улыбаться прохожие.
кто-то крикнет что ты молодец.
а ведь музыка все же оружие,
но с ней справиться только смелец.

Какая негостеприимная Москва,
Как женщина холодная к своей судьбе.
Сводить мосты — не повод для родства,
Когда она так равнодушна и к тебе.

Ей дела нет до слёз случайного прохожего,
Что ищет в лабиринтах улиц тихий кров.
Под маской мраморного лика, вечно схожего,
Она скрывает суть изломанных миров.

В её глазах-окнах — неоновый рассвет,
А в сердце — гул проспектов, вечное движение.
Здесь ни тепла, ни холода по сути нет,
Лишь ледяное гордое отчуждение.

Но тот, кто примет эту странную игру,
Кто разглядит за сталью спрятанную нежность,
Поймёт: она стоит на ледяном ветру,
Чтоб защитить свою тревожную мятежность.

С ветки на ветку,

С роя на рой,

По небу скачет

Совсем не чужой,

Совсем не родной,

Волчок пушистый

И будто степной.

30.06.26