Баллада о Гильотине

За долгим лесом, за долгим морем,

За землями, которые можно понять,

За светом и тенью, радостью, горем,

Должно королевство по карте стоять.

И правда — стоит королевство такое.

Какое — не знаю, меня же там нет.

Страдает оно, как известно, в погоде:

Дожди и бураны по несколько лет.

И скалы, и горы рты открывают,

Шрамы на мире свои воротя;

Вулканы лаву свою извергают;

Из брегов выходят, бушуя, моря.

«Местечко похоже, однако, на Та'ртар», — 

Заметил мой друг при беседе про них. —

«Хла'дное, тёмное; в древности варвар

Не видел, не знал Аларих.»

И, правда, заметил мой друг очень точно:

Земля королевства была не нужна.

Впадины, скалы, болота и кочки, —

Подобная местность никак не важна.

Богатством не хвастался житель оттуда:

Экспорт хромает, будто бы спит;

Оно и понятно, так будет, покуда

На все королевство один лишь рудник.

Но несмотря на погодьи проказы,

И плюнув с презрением на грубый ландшафт:

Сокровищем было не злато, алмазы,

А люди, весёлые, как на парад.

Они и тянули страну на плечах-то,

Они и давали ей жизни удел,

Но всё равно было много печали:

У рода людского есть свой предел.

Король их был молод, только с солдата

(Да, в службу ходили и короли),

И скромненько, тихонько, и без парада

В зашёл на престол, как предки свои.

Стоит отметить, рудник тот не с златом —

С обычным металлом: железом и всё.

Семья короля забрала без возврата

Права и на сваи, на камни — на всё.

Приказы отдал: «копайте железо».

Копали железо работники шахты.

Но им не платили, что им не полезно;

В итоге — побои, протесты и стачки.

Шахтёры добились — деньги платили!

И весело стали копаться опять.

Долго копали, пещеры бурили,

А после работы — в бар второпях.

И первую партию все же добыли.

Руки в мозолях, на лицах черно.

Они проработали — им заплатили —

Каждый вернулся к родному гумно.

Когда же все сдали (железо-то это),

Об этом сказал земель Королю.

Вышел приказ: «Чтоб в первый день лета

Сковали с железа, что захочу».

И что же король захотел от железа?

Может быть, кирки, аль может мотыг?

Ну, чтоб королевству было полезно,

Чтобы не воткнулся в ногу им штык.

Нет, Он умней, все глупое чуждо.

Будут завидовать и цеппелины!

«Из сия' железа выплавить нужно

Лезвие острое от гильотины.»

Да, гильотина — оружие казни —

Необходима для царства вперёд.

Готовы для ней из деревьев запчасти,

Готова корзина для павших голов.

И вот настал день. Построили крошку!

Орудие здравия всех королей!

Это ведь вам не отли'тая пушка,

Ведь наша калечит лишь наших людей.

Картечь и шрапнели, винтовки и вилы —

Все это средства для вражьих людей.

А гильотина, как чаша потиры —

Это для наших: земляков и друзей.

Гильотину назвали «Миссис Патриц-а».

Король так решил, посмотрев на жену.

Слуги шутили: «Вторую царицу

Выковал молот в дар королю.»

Да только неверна' «жена» оказалась,

Просто на площади мирно лежав.

От неугодных «жена» избавлялась,

Шеи несчастных в объятиях зажав.

И в королевстве люди шептались,

И беженцы тоже в чуждом краю:

«Миссис Патриция оказалась

Полезнее первой жены королю.»

Так получилось: изменница эта

(Ведь обнимала любых не впопад)

Стала полезней любого лакея,

Будто бы маны святой водопад.

Так полюбил король гильотину,

Что стал ревновать её всем, кто лежал

В её же объятиях. На эту картину

Каждый плечами лишь пожимал.

Но всё же летели голо'вы в корзину,

Ведь без работы ее жизнь не та.

Всё королевство, молясь под лучину,

Желая лишь смерти ей и конца.

Годы идут, характеры те же:

Король лишь сильнее её полюбил.

Но стала она обниматься всё реже,

От этого первый стал сам не своим.

Он пи'ры закатывал в замке раскошном.

«За гильотину», — тост говорил.

Выделил комнатку ей с окошком,

По вечерам о любви заводил.

Но удивительно (или не очень):

Ни разу она его не обняла.

Король из печали от многоточий

Не мог ни оставить любого письма.

Но тут он решился: «Я сделаю это».

Любовь его странная льёт через край!

Не стала браниться душа не поэта:

И лёг он на плаху, отринув печаль.

В экстазе стал дёргать руками, как будто

Он тонет и надо сейчас же спасать.

Он чувству отдался: «Так лё'гко и чу'дно!»

Голова же в корзине осталась лежать.