Шуршавник-де-Ла-Местро зигхе Куку Чебурашка-Нунте

Шуршавник тёк по кукше вброд,

Где соня мусолькал свой хоровод.

Брынзлатый скипень воротял мазур,

А хлюпик цапнул за неба шнур.

Там, где кувыркалась совесть в тошне,

Клокнутый веник метёл по стене.

Он шамкал, он брызгал, он кукрыл шип,

И в тапках утопленых прятал свой скрип.

А рядом — шурумкал пустой рукав,

Он чмурил закат, закусив рукав.

Из носа текли голубые кроты,

Они выли в такт — и это не ты.

Белиберда — не бред, а писк,

В которой все буквы — как в решете риск.

Там цифры — не числа, а мокрый песок,

Там лев — это плот, там плот — это сок.

Ахинея плясала на лампе в углу,

Она выла на луну, как пила на золу.

Она хрюкала словом, мычала во сне,

И вдруг превратилась в ответ на вопрос.

Какой? Не скажу. Я и сам не знаю.

Я просто шуршу и в шуршавнике таю.

Там рифма за рифмой — как гвозди в крышку,

А смысл — в карман, и зашейте налипшую

К нему же бумажку, на ней — три слова,

Но их не прочесть — там особая кровь.

Кто понял — тот съел, кто не понял — тот выпил,

А выпив — упал, и упав — не доплыл.

И всё. И точка. И нет продолженья.

Лишь шуршавник на кукше — и тень без движенья.

Она шепчет: «Забыл?»

А я ей: «Забыл, но ещё не ушёл».

Так вьётся строка, как безумный клубок,

Где каждый слог — как щелчок, как ожог.

Здесь белиберда — не бред, а закон,

А кто не понял — тот просто… никто.

И в финале — шуршавник ушёл в никуда,

Он там, где кончается текст, как вода.

Он там, где слова — это только слова,

И даже не важно — идёт голова

Или нет. Или есть. Или просто шуршит.

Ахинея молчит. И луна не спешит.

А ты — просто ты, прочитав этот бред.

И это — единственный. Точный. Ответ.