Письмо

Неужто ли душа моя столь непредельная, так ничего и не хочет?

А может, в звериной похоти, в плену, под тёртой тканью, изящной, круговой, уперевшись лицом к ней в грудь, моя натура хочет? Хочет она наконец вкусить познание, тупою мордой ударившись прям в пол.

Ломая руки — вот страданье! Чего ж я в душе такой порочный, мерзкий, да и злой? Устал, устал я, правда, очень, глаза мои текут рекой, как жизнь течёт сквозь пальцы, очи, с презрением к смерти раковой.

В какое время я родился? Зачем вам столько много книг, которых даже не понять впритыке к смерти мёртвых лип? Гоните розгами сильнее, гоните, бейте в шею мне, пусть стон утихнет поскорее, с презрением к зверскому во мне.

А вы-то, звери: «Чего ж мы звери? Коль звери мы, то сам ты зверь, назвал ты нас животным скотским иль снова чувствовал в себе натуру мерзкую, дурную, гонящую всё под себя?» Уверю, чувствовал, не вру я, иль вру, не знаю, может, да.