Акробат добродетели

Лжец он и есть лжец — никуда не деться.
Однажды предавший под знаком благородия чувства - 
О, как же упивается своей «честью» в сердце!
В его голове она — истина, факт, догмат.
Сияет на челе не кротким светом свечи - 
А блестит, словно сталь от меча боевого,
«Я — рыцарь! — гремит он. — Я режу врага
Королевства! Я верен короне и трону!» 
Но правду любую, что стала слугой
У лживой госпожи, он пристроит к закону.
И так свято он верует в эту честность свою
Перед государством и перед престолом,
Что выдаст любую лживую правду в бою
За" честь", за" благородство" — с весёлым, с тяжёлым
Поклоном. Да ещё и земельки присыпет
Там, где сам же боится упасть, где темно.
Риск — оно честно, по-рыцарски! Кто бы спорил, народ…
Но «его благородие» выбрало страсть 
К подстраховке! Во всём: в кошельке и в сечи,
В любовных делах, где так сладко вздыхать,
А на деле — одно лишь одно лишь умение:
Себя, драгоценного, при варианте оставлять,
Чтоб ни риска, ни правды, ни даже падения.
И кричит он о да! — и кричит он, пылая:
«С Маркизою быть я желаю! О, вечность… Желаю!
Как Ромео в начале пути — на мече,
На любви, на безумстве! Минуту — и всё!
Я люблю! — а потом умираю!» — но, к слову,
Никто не видал его на гробовой доске.
А на деле — в тепле с супругою тихо сидит, остывает, чай цедит. 
Не показав ей мешок лжи, что за каждым плечом
У него — как горб, как проклятье, как совесть свисает,
Как всё то, чем он дышит, чем кормится, чем он живёт.
Ни единым намёком на то, что скрывает
Горб лжи, что он носит, собой прикрывая
Чай с лакомством он попивает, супружнице ни слова о былом.
О том, что, с нею в изобилии пребывая, стучался он в другой, далёкий дом.
О том, что, здесь согрев водицы, кричал к Маркизе он не раз: «К тебе взываю!»
С желанием не распроститься, а выловить ещё раз шанс…
А в доме том не ждали? Или не так ждали, как хотел?
Что он состроил две аж колеи — во имя мечты, а другую для дел
Как параллелили дороги: годами, днями, ежечас — предел
Терпения дамского излит за грань невинности их тел 
Две жизни. Сменяли периоды ложа. Два «честных» пути - 
Как шпалы ложились под поезд, что мчит и не даст сойти.
Но вымолвить всем правду не позволяла святость благородию…
Не уйти от самого себя. Чай стынет. Ложка на блюдце звенит. И совесть как месть сыграет рапсодию.
А потом — о чудо! — стоит кому-то 
Усомниться, обвинить в предательстве — вот поворот! 
Или дать ощутить то чувство, что сам же он
Наносил не единожды, — как облик его
Мгновенно меняется. Сбросивший свой же шелом,
Он прошёл лица Святого помазанье и в траурный плащ облачается.
«Я предан! — кричит он. — Меня ранили! Видите?!» 
А раны — те, что он сам же тыкал в других, в их тела,
Теперь на себе — как венец, как вериги, как стыд и обида.
Он стойко выносит свой «высший рок» — о, как честь его светла!
Он вынес свой «рок», он простил, он обаял всех,
Кто посмел уколоть. 
Принимает каждого, кто нанёс ему боль — со светом, с открытой душой
С интонацией той, непередаваемо-злой и благой:
«Я выше. Я чище. Я страдал. А вы — палачи вы при этом» .
И неважно, как долго терзал он других, кто лечил его, как он терзал
Тех, кто верил, кто плакал, кто ждал от него тепла.
Жест отвержения единый и он заблистал
Агнцем жертвенным в ночи. И неважно, что боль была
Не лишь его и чужая. Неважно, как часто страдали
От его же руки, от его же умнейших речей.
Чем больше «боли» он якобы вынес, тем жирней, тем крупней
Индульгенция на новый подлог. И снова — в начале пути
Он рыцарь. Он чист. Он любимый. Он снова готов
Ради «чести», ради дорог, ради богов,
Ради «престола», забыв, что жил годами без своего дара, без слова,
Ради того, чтоб упасть и не видеть тревог.
А мешок за спиной — не раскрыт, не показан супруге.
Тепло. Чай на столе. И ни звука о том,
Что он лжец. Он ведь рыцарь, что в этой вериге
ходит давно, притворяясь Христом.
Лжец он и есть лжец. Не вынуть ножа.
Не стереть с чела этот блеск ледяной.
Ту правду, что светит, но жжёт, не дыша,
Он носит, как сталь, что прикрыта золой.
11.05.2026