Убитый горем ковбой

в воскресенье рано утром,

‎зашёл я значит как то в бар,

‎а в баре том, такое чудо,

‎не разу я так не встречал.

‎

‎сидит скелет за барной стойкой,

‎и хлещет скотчь, аж из горла,

‎на нем ведь кожаная куртка,

‎куда же льется эта ерунда.

‎а рядом с ним лежит та шляпа,

‎в которой я узнал, что он тот самый,

‎ведь от него я пострадал,

‎

‎была ночная перестрелка,

‎мы отбивались как могли,

‎а шол вперед он очень дерзко,

‎под пулями, ночной грозы,

‎

‎стрелял по людям очень дерзко,

‎и убивал он всех подряд,

‎одно спасло меня наверно,

‎что я немного трусоват,

‎забрал он то что ему нужно,

‎и даж не слова не сказал.

‎

‎и вот он щас передомною,

‎сидит, как тут и был,

‎а раны что подтой луною,

‎завыли в памяти могил,

‎что ночью той унес с собою,

‎в тот пресловутый ад.

‎

‎и повернувшись взглядом встретил,

‎как прессловутого врага,

‎и протянул скелет безмолвно,

‎мне кружку вискаря,

‎и сел я выпить с ним за стойку,

‎а нагруди горит огонь,

‎но после слов унылых столько,

‎погас и он во тьме густой.

‎

‎поведал мне скелет всю правду,

‎как бандюганом от шмалял,

‎и на одном тупом дуэле,

‎шерифу просто проиграл,

‎и ведь не помер он ниразу,

‎очухавшись средь кучу лет,

‎и понял он что не так просто,

‎вернулся из тех далеких очень мест,

‎не выполнил предназначение,

‎скитаться он навеки обречен,

‎за слово данное когда-то,

‎в той жизни молодой еще,

‎

‎не мог он сделать обещание,

‎и нет того кому оно данно,

‎по этому глухое счастье,

‎ему на век запрещено,

‎

‎скитается он лет уж триста,

‎и не найдет себе покой,

‎чтобы уйти навеки чистым и с незапятнанной душой.

‎

‎послушав я рассказ нелепа,

‎хотел помощь предложить,

‎но по итогу чуть сам не наложил.

‎и посмотрев я на скелета,

‎решил вовремя свалить,

‎допив стакан того я виски,

‎откланялся быстрей,

‎и извинился за столь нудный,

‎угрюмый лик своих очей.

‎

‎в тот бар я больше не нагою,

‎но на слуху все говорят,

‎скелет тот больше не приходит,

‎чему я очень сильно рад.