Философская

В каждом из нас таится боль в тёмной окраске,

Я убил и вот в чём секрет,
Зверь в геноме моём у меня,
Я не слышал от неба запрет
И спокойна совесть моя.
Я убил и мне всё равно,
Смысла нет в осуждениях ваших,
Ведь за нас Богом всё решено
И нет рук у него, кроме наших.

Каждый раз к зеркалу подхожу,

Наивные строки- отраженье души?
Или просто очень тоскливо?
Ты все выскажи, расскажи,
Не тони в утопии сильно.
В строках наших, мы говорим
С тем кто их читает,
Объясняем, где то хотим
Чтобы вниклись, о чём мечтаем.
Каждой строчкой ложась на листок,
Наше чувство переживает,
Положи новым мыслям виток,
Пусть в другом ключе их читают.
Расскажи как прекрасен мир.
Как красиво небо и солнце.
Всё вокруг отраженье лишь нашей души.
Вдохновляйся красивым и строки пиши.....

Вечные ссоры, драмы, и вот, я уже на краю.

Солнце не любит глаза
Обжигая лишь наши сердца. 
Луна появляется редко, 
На небо встаёт она метко. 
Звёзды укутались в пыль, 
И скоро потухнет фитиль... 
Кто-то тут есть? Может, краешек света? 
Кто-то, когда-то, зачем-то и где-то
Прячет звёзды в пыль.

У трона бешеной толпою 

Новый век 

Новый день наступает снова,

Я не смогу быть совершенной,
Ни в этом, в том, или другом.
Я хорошо пишу стихи, рисую, мастерю, плету.
Но не могу быть совершенной,
Ни в этом, в том, или другом.
Всегда найдётся кто есть лучше,
И в этом, в том, или другом.
Он будет лучше рисовать, плести, писать и мастерить.
Я не смогу быть совершенной,
Когда здесь есть кто-то другой.

В саду, где время замедляет шаг,
встретились двое. Белая лилия, словно осколок лунного света, раскрыла свои атласные лепестки навстречу утренней тишине. Она дышала прохладой, ее аромат был прозрачным и чистым, как вода в горном ручье. Она была гостьей из иного мира, где не знают пыли дорог и горечи потерь. Рядом, у самой кромки камней, где почва суха и тверда, выросла полынь. Ее стебли, покрытые серебристым пухом, тянулись к небу с упрямством дикого зверя. Она не знала нежности садовых оранжерей, она помнила вкус ветра, летящего через степь, и тепло раскаленной солнцем земли. В ее листьях хранилась горечь тысяч закатов, терпкий дух свободы, который нельзя спрятать в вазу. Лилия смотрела на соседку с легким недоумением. Она не понимала, как можно жить в плену горечи, как можно любить сухие склоны больше, чем влажную почву. Она предлагала полыни каплю росы, надеясь смягчить ее строгий нрав. Полынь лишь склонялась под порывами ветра, покачивая своими резными листьями, и отвечала ей шелестом, похожим на шепот древних трав. Их соседство казалось случайным, почти невозможным в этом упорядоченном мире. Белое совершенство, созданное для восхищения, и горькая сила, созданная для выживания. Они не могли коснуться друг друга, не нарушив своих естеств, но в этой немой близости рождалось что-то иное. Лилия училась у полыни стойкости, когда полуденное солнце начинало жечь сильнее обычного. Полынь, глядя на лилию, вдруг начинала понимать красоту беззащитности, ту хрупкую искренность, которая заставляет сердце биться тише. Вечером, когда сумерки окутывали сад густой синевой, ароматы смешивались. Сладкий, почти приторный дух лилиипереплетался с терпкой, пряной горечью полыни. Это был союз противоположностей, негласный договор между небом и землей, между мечтой о безупречностии мудростью вечного скитания. Никто не судил их за это соседство. Сад принимал их обеих, потому что и нежность лилии, и горечь полыни были частями одного дыхания, того самого дыхания жизни, которое не терпит однообразия. И когда ночью звезды опускались низко над горизонтом, казалось, что даже они смотрят на этот странный дуэт, учась тому, как быть вместе, оставаясь при этом собой.

И опять выгорание,
Но как-то пишется этот стих,
Перо само лежит в руке
И по клавиатуре пальцы двигаются в ритм.
Не знаю я о чем писать,
Да и о чем пишу сейчас,
Но я строчу в надежде к силам,
Чтоб вновь я мог бы сочинять.
Ведь это всё что у меня осталось
И это всё к чему лежит душа,
Но вновь и вновь меня губит отчаяние
И растворяюсь в клетке бытия.
Вы только не подумайте что я жалуюсь,
Ведь мне хватает признания близких,
Хоть и местами лукавого,
Но это жжëт во мне искру.
Последние стихи оказались скромными,
И я не только про колличество букв,
Но меня душит это играбельно,
Будто я не живой, словно я как салют.

Плач поэтов