Гражданская

Мы уйдём и больше не встретимся,
Так зачем же упорно молчать? Почему мы от счастья не светимся,
Если можно от счастья сиять?

Разойдёмся по разные стороны, Очень трудно порой обернуться, Подражали нам каркая вороны,
А могли ведь душой улыбнуться...

Разошлись и больше не светимся, Намолчавшись нам в пору кричать,
Снова мы на дороге не встретиться,
Разучильсь с тобою сиять…

Пишу прощаясь с томной жизнью, 
Пишу крича я о себе,
Но ты не плачь, кричи в ответ им,
А я лишь вспомню о тебе. 

Народ кричит, толпа бушует,
И это лишь на первый взгляд,
Но жизнь идëт, толпа воюет
В борьбе за принцип дурака. 

Зачем бессмысленные сколы,
Зачем пишу я им слова,
Они идут не видя кто мы,
Они воюют для себя.

Люблю я родину за то,
Что в ней покой и благодать.
За солнце, что встаёт с утра,
За радость встреч и встреч опять.
За то, что в поле колос зреет,
И в каждом сердце мир живёт.
Люблю я родину за песни,
Что с детства в памяти живут.
За шум берёз, за шелест трав,
За всё, что дарит нам покой.
Люблю тебя, моя страна,
Ты мой приют, мой дом родной.

Прошли года, как дым, растаяли вдали,
Но эхо той беды не стихло, не ушло.
Стоит она, пустая, в памяти земли,
Школа Беслана, где солнце не взошло.
Не слышно смеха звонкого, шагов по коридорам,
Лишь ветер шепчет скорбные слова.
И стены помнят ужас, страх, что стал позором,
И боль, что не утихнет никогда.
Где были классы светлые, теперь лишь тишина,
Где парты ждали детских рук, теперь лишь пыль.
И каждый уголок хранит свою весну,
Что оборвалась так жестоко, словно быль.
Мы помним лица светлые, глаза, что так смеялись,
Мечты, что рвались в небо, как птицы в вышине.
И как они, безвинные, в тот день не дожидались,
Спасения, что не пришло, оставив боль в душе.
Спустя года, мы смотрим на неё с тоской,
На эту школу, ставшую святым крестом.
И каждый раз, когда звучит тревожный бой,
Мы вспоминаем тех, кто был навек потом.
Пусть память будет вечной, пусть боль не угасает,
Пусть мир хранит уроки той раковой войны.
Школа Беслана, ты в сердце остаёшься,
Как символ стойкости, скорби, тишины.

И презренным будет сила

Вот помню, когда не было жены,
Домой под утро пьяный приходил,
Был счастлив и не чувствуя вины,
Я с псом своим о многом говорил…

Он молча слушал и вилял хвостом,
Пытался вникнуть, что я бормочу,
Был преданным и очень умным псом,
Он понимал чего я так хочу…

Мой умер пёс. Теперь с женой живу.
Когда под утро пьяный возвращаюсь,
В квартиру я вхожу как в конуру,
И по-собачьи с нею долго лаюсь...

Так и хочется в ответ ему сказать:
– «Залепил бы ты свой матюкальник»…
На ковре приходится молчать,
Если матюкается начальник…
Он кричит. Слюна на подбородке.
Лексикон его по своему богат,
Я бы выпил залпом литр водки…
Так довёл… А я ж не виноват!
Дома обозлился на жену,
Поднялась моя температура,
Мне бы ей сказать – тебя люблю,
Но сказал в лицо ей, что та дура…
Наступила ночь и надо спать,
Кажется, жену свою затюкал…
– «Доченька, ты прекращай играть…
Хватит ставить в угол своих кукол»...

Деревня старая мертва –
Она давно уже не дышит.
Ни смеха детского с утра,
Ни ночью песен здесь не слышат

Когда-то полные дома;
Теперь – пустые терема.
Скелеты их рассохлись, сгнили,
А души съехали в квартиры.

Колодец тоже неживой.
Ведром с холодною водой
Ласкал в жару уста людей.
Теперь из камня бьёт ручей.

Тропа, идущая к реке.
Бежала девушка по ней
К юнцу со стадом на лугу.
Теперь – никто и ни к кому.

Как прежде лишь течёт река
И вдоль неё лежат луга;
Но это дикие места,
Маралов буйных табуна.

«Не спи, любимая, проснись!
Мне стадо нужно возвращать.
Ты завтра сызнова спустись –
Тебя я буду целовать!»

Знаешь, так больно, 

Война — не пламя, что свет несёт,

Заточен крюк у жала гарпуна...
Так будет боль невыносимо острой!
Всплеск! Из нейлона прочная струна
поймала в плен невинный тёплый остров.

Из раны кровь — багрова и густа,
как киноварь на синей акварели,
стекает в волны со спины кита,
который адской пушкой был расстрелян.

Не видно слёз гиганта под водой,
он рвётся вниз, протягивая леер.
Не совладать с жестокою бедой...
И здесь его никто не пожалеет!

В мурашках зыби дышит океан,
и гасит норд осипший крик старпома.
Седой садист! Он непотребно пьян,
сглотнув бутылку огненного рома.

Быть трезвым страшно и невмоготу.
Здесь состраданье вытравлено в душах.
Их ждут с добычей в жаждущем порту,
где раздербанят без остатка тушу.

Лебёдки блоки движутся внатяг,
и бьётся кит в конвульсиях на деке,
но то, что он живой ещё — пустяк
для властелина мира — человека.

А на волнах кровавое пятно
глотают жадно рыбы-барракуды.
От этой жути мглистой пеленой
отгородится шторм,
а дальше — будь что будет…