Ты не вернешься сюда никогда...

Сладость в избытке останется горечью

На твоих онемевших губах.

Но не будет ни капли несовестно,

Ведь я всё решил сам за тебя.

Прокрадется к постели, прилипнет к стене,

Расстелившись пёстрым ковром.

И пылью осядет на старый сервиз,

Что когда-то стоял за стеклом.

Ворвётся в окно запах свежей травы,

Солнце засветит сквозь шторы.

У подъезда на лавке слышится говор,

Сплетни и глупые ссоры.

Скрип качелей и детский лепет,

Кто-то по ошибке в домофон позвонит:

«Здрасьте, а Саша выйдет?» —

Но Саши такого давно уже нет.

Утреннего радио шум у соседей,

Сверху старик включил граммофон.

Так в этих звуках время зависнет,

И застынет в носу аромат пирожков.

На окне в потёртом горшке,

Гортензии цвет стоит одиноко.

Поливать его некому больше,

Жаль, что забрать с собой невозможно.

Красный угол на краю спальни,

Пахнут иконы воском свечей.

Богородицы взгляд благосклонный,

И Чудотворца сложены персты.

Раньше смотрел снизу вверх на иконы,

Теперь стоят напротив глаз.

Она верила, даже когда очень сложно,

Когда жизнь уходила к чертям.

Улыбалась порой очень редко,

Но добрее любых льстящих лиц.

Кто так мог разглядеть красоту в этом мире,

Кто так мог безответно любить.

Назову её русской тоскою,

Или русской любовью её назову.

Боль встречать с предрассветной зарёю,

В шуме листвы уловить тишину.

Студёной зимой выходя на пустырь,

Любоваться до дрожи хлопьями снега.

Вдыхать во дворах весною сирень,

Чувствовать зной пред началом грозы.

Здесь открытая дверь к невозможным мечтам,

Здесь дождь неустанно грохочет по крышам.

Веет запах печенья и молока,

На том конце трубки голос твой слышен.

В ночь укрываться пледом и плакать,

Представлять, что она обнимает.

Слышать, как птиц оживлённая стая,

Город родной, крича, покидает.

Вновь увидеть во сне чередою картин:

Тот дом, тот ковёр, сервиз и записка,

Где строгий завет тушью прописан:

«Ты не вернёшься сюда никогда...»