☆• «Портрет Дориана Грея».

В чертогах старых, в час ночной,
Когда свеча дрожит устало.
Стоит работа перед стеной —
И тень на раму тихо пала.
На полотне — прекрасный лик,
Где юность, словно дар небесный.
Хранила свой счастливый миг,
Такой безоблачный. Прелестный.

На нём, как будто бы живой,
Стоял юнец в расцвете лета.
В его улыбке — мир земной,
В очах — предчувствие ответа.

Он был прекрасен — спору нет,
Как майский день среди ненастья.
В глазах его сиял рассвет,
А на устах играло счастье.

Казалось, сам небесный свод,
Отдал ему все свои лазури.
И юность вечная живёт,
В его божественной фигуре.

Художник, полный вдохновенья,
Вложил в него свой лучший дар:
Не просто красоту мгновенья —
Он создал юности алтарь.

Парень часто подходил,
К шедевру, полный тайной думы.
Он перед ним почти что жил,
Забыв друзей, их смех и шумы.

И Дориан, склонясь над рамой,
Смотрел на собственный свой лик:
«Неужто старость будет с нами?» —
И содрогнулся он на миг.

«Зачем, — твердил он, — годы мчат,
Почему краса должна исчезнуть?
Пусть лучше годы мне простят,
Мою беспечность и безвестность».

Видел бархат губ румяный,
Волос блестящий, да ясный взгляд.
И перед младостью желанной
Не мог печали удержать.

«О, если б это обличье прекрасное,
Навек осталось молодым!
А годы, с прихотью ужасной,
Состарили не меня, а его самого!»

Но к счастью, сказанному вслух,
Порой судьба бывает строга:
Едва слетевший с алчных губ,
Коварный рок открыл дорогу.

И время слышит всякий зов,
И не склоняется к моленьям.
Оно не знает берегов,
Не внемлет гордым сожаленьям.

И день за днём, среди забав,
Среди всех клятв и развлечений.
Он шёл, свой юный мир поправ,
Не замечая разрушений.

Прошли года. В дворцах столицы,
Блистали музыка и смех.
Он научился покорять все иные лица,
И славу, и людской успех.

Ему прощали дерзость взгляда,
Ему прощали каждый грех.
Где проявлялся он однажды,
Награда казалась ближе для всех.

Но в тёмной комнате, украдкой,
Он к полотну ходил один.
И с каждым годом — странной складкой,
Менялся образ юных мин.

Едва заметная морщина,
Как тень, ложилась возле губ.
И взгляд, когда-то полный чина,
Надменной чистоты был груб.

На полотне темнела совесть,
Хотя лицо хранит покой.
Там проступала вся суровость,
Что он скрывал перед толпой.

Однажды, в полумраке зала,
Он вновь взглянул на полотно —
И сердце дрогнуло немало,
На лице его было одно:
Явилось странное мученье,
Как будто скрытая печаль.
Легла на чудное виденье,
Как на цветок ложится сталь.

«Не может быть!» — шепнул Дориан,
И сразу отошёл от полотна.
Но взгляд портрета был румян,
А рядом — тень уже была видна.
Не в нём — в самой картине, на щеке,
Проступил след какой-то боли.
И словно холод по реке,
Прошёлся гордо по его воле.

Он отступал, бледнея, молча,
Не веря собственным глазам:
«Кому судьба дала бессрочно,
Смотреть на старость пополам?»

Там каждый тайный помысел,
Оставил маленький свой след.
И то, что миру он не выдал,
Ему являл безмолвный цвет.

С тех пор портрет он запирал,
Не доверяя даже ночи.
А сам смеялся и танцевал,
И жил, как сердцу было проще.

Пускай шумит людской поток,
Пускай друзья меняют лица —
Он был уверен: жизни срок,
Не властен с юностью проститься.

Он вновь искал в весёлом зале,
Забвенье, гостей и шумных фраз.
Но чем радостней пролетали эти дни,
Тем страшнее становился каждый час.

Когда ж ночная мгла густела,
И стихал последний шумный глас.
Изображение будто бы смотрело,
С укором прямо в его глаз.

«Не я ль тебя таким создал?» —
Шептал Дориан Грей, чуть дыша.
Его за каждый грех безмолвно осуждал,
Немой свидетель — прежняя душа.

«Ты — мой двойник? Моё проклятье?
Иль совесть, посланная мне?»
Но в раме было лишь сиянье,
И некий облик на стене.

Он занавес содрал со стены,
И встал пред образом немым.
«Верни мне юности мечты!» —
Но тот остался недвижим.

И в тишине старинных стен,
Где ночь склонялась над камином.
Он вдруг увидел: красота,
Не спасена была картиной.

Он завесил портрет тканью,
Запер комнату на ключ.
Но от судьбы нельзя отпрянуть,
Как солнечным лучам от серых туч.

Но в тёмном зале день за днём,
Творение хранило его деянья:
И становились с каждым днём,
Всё мрачней черты его созданья.

Там губы сжались, взгляд потух,
И дивность та, ещё живая.
Как будто отступивший дух,
Искала спасения в покое.

И вот однажды, в час беззвёздный,
Когда дворец уснул давно.
Он снял покров — и лик серьёзный,
Увидел в зеркале одном.

Там молодость всё ещё сияла,
Как прежде, двадцать лет назад.
А на холсте его встречала,
Усталость прожитых утрат.

И Дориан понял: ведь напрасно,
Он годы прятал от себя.
Прекрасен тот, кто чист и ясен,
А красота — не жизнь твоя.

Не рисунок вовсе хранил,
Его пороки, паденье и годы —
Он сам свой дух искусству уступил,
Отдав ему волю и свободу.

Он подошёл к произведению ближе,
И в тишине услышал вдруг.
Как будто шёпот стал он слышать,
Из глубины забытых мук.

И вспомнил всё: слова и взгляды,
Обиды, гордость, тайный страх.
Как часто, требуя награды,
Он сеял холод в чьих-то днях.

И красота, которой он,
Когда-то так безумно верил.
Была лишь маской — дивный сон,
Который сам себя развеял.

Тогда кисть его дрожала,
И пал в ночи тяжёлый вздох.
Впервые совесть закричала,
Сильнее всех земных тревог.

Он подошёл к картине вновь,
Где лик немой хранил все тайны.
В душе проснулась злая кровь,
А выражение прониклось холодом и мраком.

«Довольно! — вымолвил он вдруг, —
Я не хочу больше тебя здесь видеть!
Ты — мой позор, мой вечный друг,
Которого нельзя обидеть».

Он занёс руку над холстом,
Как будто мог стереть вину.
И блеск холодного металла,
На миг сверкнул перед лицом.
А тишина вокруг застала,
И есть нюанс — порою поздно спорить с этим,
Но даже уничтожив вдребезги портрет —
Нельзя по-новой переписать никак судьбу.

И в тот же миг раздался всхлип,
Как будто ранен был не холст.
И содрогнулся старый дом,
И дрогнул в пламени свечной столб.

Потом всё стихло. Только тень,
Легла на стены осторожно.
И наступивший новый день,
Не обещал вернуть возможное.

Когда слуги вошли в покой,
Их встретил холод запустенья.
У стены — лишь старый холст немой,
На раме — след былого рвенья.

А рядом, на полу, лежал,
Чужой старик, изнемогая.
Никто в нём юношу не знал —
Лишь смерть стояла рядом, зная.

И долго слуги не могли,
Понять, кого нашли в покое.
На пальцах — отпечатки прежней жизни,
А тело — старое, чужое.

Но стоило им бросить взгляд,
На холст, висевший у камина —
Там вновь сиял чудесный образ,
Там юность не была повинна.

Там снова юноша стоял,
Прекрасный, чистый и живой.
И только тот, кто всё узнал,
Ужаснулся правде роковой.

Ведь на полу лежал не тот,
Кто столько лет пленял собою.
А тот, кто прятал свой порок,
За неизменной красотою.

А на картине — всё то же прежнее лицо,
Которое для всех было прекрасным.
Как будто не было паденья,
Но в глубине красивых глаз —
Хоть юн, он уже не был пустым,
И стал печальным и ужасным.
Осталось одно вечное мученье,
Как приговор его былым.

— Angelskij/Ангелич
(https://t.me/poet_ot_boga)