Протокол холода

Любви ещё не было.
Было что-то раннее – сырое,
неприкасаемое,
как неоформленный крик в горле.

Ты входил красиво... 
костяшки пальцев чистые,
взгляд учёный, цветы, апельсины,
запах – будто жизнь может быть мягкой.
Но внутри червь тревоги поднял голову
и шептал: будь настороже.

Праздник.
Ты зовёшь, будто вручаешь билет на чудо.
Ставни на окнах шепчут – беги.
А твои пальцы… холодные наручники...
захлопнулись на моей руке.

Горькая ведьма в стакане спелась
с порошком яда,
как фальшивое утешение.
Два подпольных алхимика открыли
двери чёрного цирка,
где разум пляшет на осколках ума.

Ты – то ли мальчик, утопающий
в собственных слезах,
шепчущий «люблю», как заклинание.
То ли зверь, выплёвывающий разбитые
слова цензуры мне в лицо.

Стены в ту ночь дышали неровно.
Всё трещало – сверху, внутри, между рёбер.
Выжить стало не правом – акцией милосердия.
Металл у виска – не кино. Холод.
Протест умер там, где кончилась кожа.

Нож… блеснул, маня – как последняя
логичная мысль.
Я пошла за ним… Сознанием.

Но ты уснул.
Запястье всё ещё в капкане,
даже сон не отменил твою мнимую власть.
Я ждала.
Пока хватка не ослабла.
Пока тишина не стала гуще боли.
Комната – сожжённое жилище,
где никто уже не живёт.

Осень. Холод. Пять утра.
Засовы на двери сопротивлялись,
скрипели злобно: останься здесь – молодая,
умри тихо, без шума.
Я выбежала. Уже старой.
Девятнадцать лет остались там,
заколоченными досками памяти.

Тело выжило. Всё остальное – нет.

Ты потом пришёл – пустой, сбросив кожу.
Память – стёртый файл.
Ты ползал, выискивая «правду» у моих ног.
Получил расплату. И сказал, не дрогнув:
«Зачем ты цирк устроила?»

И мир усмехнулся – будто это я
расставляла бутылки,
вдыхала белые дороги яда,
приставляла к виску металл,
поджигала ночь,
ломала себе горло и юность.

Ни один протокол не зафиксировал ночь,
в которой я умерла живой.