Философская

Дверь она заметает снегом
И царапает окна ветром,
Будит летом уснувшее эго,
А оно тянет мысли в ретро.


Ну зачем же мне помнить об этом,
Что мой день станет прошлым к ночи?
Будь, зима, лишь приютом эстета,
Ни к чему душу рвать в клочья.


Моё прошлое было сложным,
И оно не всегда было белым.
Ты, зима, сделай так, если можешь,
Чтоб оно лишь моим стало делом…


А не сесть ли мне к печи поближе,
Чтоб обняться с теплом настоящим?
Если я в прошлых зимах выжил,
Знать, душой не такой пропащий.

Не знаю уж, с чего пошла «жара»,
Быть может стиль, иль может быть желание,
Но начал я писать про маскарад,
Исполненный о жизни как предание.

Не помню точно, сколько я писал,
Но помню, в год из худших своих лет,
Закончил с повестью, и тут же всё раздал;
И начал ждать, какой придёт ответ.

Ответ посыпался из разного сырья:
Железный мат от том, как был не прав,
Что автор пьяница и пишет с бодуна,
Что он иль гений, иль неуч в письменах.

Но все ответы были ни о чём;
Не вникнули, видать, мои чтецы,
Что боль души тут явно ни при чём,
Что я писал никак не о любви.

Герой мой был влюблён в девицу,
Но не сложилась их судьба.
И вот чрез год, как чудо-птицу,
Поймал в толпе её он взгляд.

Он с другом был и стал страдать:
О том, как плохо без неё,
Что хочет жизнь свою прервать,
Что будет драться за своё.

Ещё был раз, как он её узнал,
Но было это где-то на мосту,
Ни то в метро… герой не помнил сам;
И не было, в кого пустить слезу.

Все думали, что повесть про любовь,
Но мой посыл завязан был на «друге».
Артист играет чувственную роль,
Когда есть зрители для данного досуга.

Наш зритель – друг и собственное эго
Мы плачем и болим для них.
Но если некому смотреть уже на это,
То, собственно, к чему весь этот стих?

Нам слёзы свойственны
Высоких ощущений,
Но сами двойственны
В натуре поведений.

Мы можем сколь угодно,
На сколько хватит сил,
Расти за грань природы,
В придуманный свой мир.

Мы крону отпускаем,
Как солнечный венец,
Раскинувшись ветвями,
Как новый Всеотец.

Мы гордые и сильные,
Мы создали листву,
Красивую и чистую,
В единственном роду!

Про собственные корни
В природном чернозёме
Мы, правда, скудно помним;
О первородном доме.

Растём из неумытого
И низкого нутра.
Оно хоть и природное,
Но дикое, по нам.

Казалось бы: и чистая,
И нежная листва,
А рядом неумытая
И грубая земля!

Но выросли листочки
На дереве земном,
А дерево — из косточки,
Где рядом — перегной.

Растёт натура чистая
Из грязного ядра.
Без чёрного первичного
Нет «белого» тебя.

Где солнца луч мешает жёлтый с синим,
Где царство камышей и грустных ив,
Над гладью вод, подобно балерине
Она скользила, время позабыв.

Как стрелка часового механизма
В движеньях плавных измеряла ход
И застывала временнАя призма,
Пока закат свой день не доживёт.

Иглой стальною протыкая время,
Вонзалась в дождевые облака,
Где смерть венчает жизненное бремя,
Течёт в тиши забвения река

И гладит перья неразумной птице-
Из пепла возрождалась каждый раз,
Ломая душ железные темницы,
Над мигом хрупкой вечности смеясь.

Когда душа опять ревёт навзрыд
устав от бесконечных должен-надо,
глаза потухли, а внутри болит,
стекает краска с яркого фасада.
Тягучестью пытает новый день,
шаблонностью, безрадостностью сути,
в кофейной гуще, памятью измен -
любимые. Безвременье. Забудем
зашторив мысли, вытравив вином,
отдав тела на поруганье скуке,
останется лишь вздрагивать свинцом,
осознанно приняв земные муки.

Кружит в воздухе жёлтый лист,
За его красотой пируэтов,
Смотрит маленький фаталист
Ищет смыслы, не зная ответов.

На фасетках печальных глаз
Луч последний распишется грустью,
Что в орнаменте мудрых фраз
Описал некогда Заратустра.

Демон осени вновь, смеясь,
Страстно в губы целует лето. Где
Последний её звёздный час
Замолчит в янтаре амулета.

Серый пепел прежней жизни
На молочные побеги
Тихим снегом опустился,
Без каких-либо стеснений.

Без стеснений и вопросов
Старый лес убил пожар,
Без напрашиваний в гости
Пепел сел на семена.

Семена, почуяв почву,
Что удобрилась она,
Отпустили корни срочно
Напитать свои тела.

Через пять десятилетий,
Где когда-то был пожар,
Теперь новые деревья
И шуршащая листва!

Пепел прежних буреломов
До сих пор питает корни,
Но без огненных просторов
Семенам не будет воли.

Вольно, вольно прогоняет
Ветер пламя по ветвям,
И невольно укрывает
Серый пепел семена!

Не объяснили тебе, верно —
Придётся, значит, сказать мне.
Тебе бы с тронского сиденья
Пресесть на скромный табурет

И снять корону с головы,
Убрать долой свою «державу»,
Развеять глупые мечты,
Что заслонили тебе правду.

Тебе, видать, не объяснили,
Что нет людей незаменимых,
Что всё бывает в этом мире,
И ты — не выше черни мнимой.

Ты — не та самая принцесса,
И ты — не тот великий князь;
Тобой присвоенное место,
Займется сотни тысяч раз.

Таких как ты — их очень много,
Таких же личностных слепцов.
И есть другие — и их много!
Им места нет средь гордецов.

И я, признаться, предпочту
Иметь с «другими» своё дело.
А ты послушай, что скажу:
Пересмотри-ка себе цену.

Стою одна, с душой наперевес.
Она крепка, хоть много жизнью мята:
В ней пуль не счесть, но даже главный бес
Её жалел, огрех стирая пятна.

В ней столько «я» нашли давно приют,
Усталых и отверженных судьбою,
Но каждый раз они во мне поют,
Когда прозренье давит тишиною.

Когда темно, а мир испил дурман,
Где путь один — принять и поклониться.
Моей души, в одеждах белых стан,
Из грязи рвётся раненою птицей.

Мелькают лица дорогих подруг:
Любовь, Надежда, мать София, Вера,
И тем надёжней избранный их круг,
Когда играют трубы Люцифера.

Когда голгофы множатся шипы,
А истина — что мелкая монета.
Многоголосый хор моей толпы,
Как песня из великого завета.

Мой милый друг, цени момент сейчас,
Цени «Сейчас» — и больше никогда!
Ведь всё вчерашнее — прошедшее «Сейчас»,
А всё грядущее придёт к тебе тогда,

Как только станется тот самый звёздный час,
Когда построятся планеты на парад
И будет лучшее, что может быть сейчас,
И не объявится мучительных преград.

Поверьте мне, Судьба ведёт всё точно
И каждая продумана секунда!
Не спорьте с ней, особенно нарочно,
Иначе Вам придётся очень туго.

Отныне я — бесстрашный укротитель,
Мне оппонирует мой стрессовый удав;
Я сам себе верховный повелитель
И в форме боевой мой прежний нрав!

Средь гор Уральского хребта,
На спуске в тёмное ущелье,
Деревня старая видна,
Где жизнь своё ведёт течение.

Там нет смертельной суеты,
Там нет накрученных страстей,
Там лес как море и ручьи,
Там нет навязанных мастей.

Там люди истинно свободны,
Они оставили долги.
Быть может из простого кроя
У них состряпаны мозги,

Зато они — как дикий кондор,
Который где-то в небесах
Не плачет, что прожить непросто
И нет надёжности в правах;

Глядит он сверху на просторы
И сам вершит свою судьбу,
Он просто смотрит на невзгоды,
Он выше, чем упасть в мольбу,

Он выше, чем его же горы,
Он шире собственных границ.
Он прост и этим счастлив больше,
Чем житель умственных темниц,

Чем тот, кто в поисках себя
Из дома собственного вышел,
Кто по ущелью без стыда
Карабкался всё выше, выше;

Кто риск себе не оправдал,
Кто сам разбился на камнях,
Кто возгордился и упал,
Кто сам мечтал о небесах,

Кто был запутан в мелочах;
А в мелочах всё очень просто:
Что в полумраке при свечах
Светлее, чем среди вопросов:

О том, как жить, не выживая,
Как получать, не зная трат.
Об этом кондор, воспаряя,
Ответит просто Вам: «Никак!»

Любой, кто правит небосклоном,
Кто стал хозяином судьбы —
Тот не считает святым долгом
Свои запутывать следы;

Любой уверенный в себе
Не ищет сложностей извне.
Он навсегда на высоте,
Он ровня лишь своей судьбе!

Ни усложнений, ни вопросов,
На берегу реки «Мәндем»;
Коль хочешь свежий себе воздух —
Расправь же крылья и лети!

Среди раскидистых лесов,
Где бьют ключи солёных вод,
Сихырсылар, с нечистых слов,
Собрали силу старых гор;

И создан ими был источник,
Который молодость даёт.
К нему, как сказывал мне путник,
Однажды дед старуху вёл.

Ему хотелось, помоложе
Чтобы жена его была,
Фигурой чтоб была получше,
Чтобы лицом была мила.

Привёл свою старуху силой
И стал в источник окунать,
Но щедрость жадности в сюрпризах
Не описать и не признать.

Старуха стала в миг ребёнком,
А девой — так и не поспела.
Старик решил прождать немного,
Но умер раньше, чем взрослела
Его красавица-вдова.

С тех пор туристы окунают
Лицо в источник чудо-вод.
В воде сквозь боль они моргают,
Чтобы глазной недуг и мор
Природа просто убрала.

Как говорил рассказчик-путник,
Лицо подняв из-под воды:
«Не то, чтоб зрение бы лучше…
Но красота видней в разы!»

О розовых слонах мне снятся сны,
Наполненные грустью и печалью
В преддверии зимы. Я остываю,
Бесследно пропадая у стены.

Осенней птицей зазвучит висок
Тягучей песней колыбель свивая,
А мне — пора. Я тихо исчезаю,
Устало улыбнусь на посошок.

Пока заряжен холостой патрон -
Но хлесткий звук под кожу проникая
Приметил цель. И птицей погибая,
Я снова цвет меняю словно слон.