Философская

И солнце высохло закатом,

Душа заимствованная плотью,

На языке судьбы невнятном.

Накалом нежности с тоскою,

Где фонарями мрак запятнан,

Пустынность осени со мною,

Заначкой веры в банке с мятой.

Цепляет все… Зачем все это?

Чай духом в пустоте эфира,

Брошюра давнего либретто,

Амфитеатр — вся квартира.

И сном бубнящая молитва,

И мыслей всплеск волны мятежной,

На сцене за реальность битва,

Открыли занавес железный...

Вяжет молитвами, веет по ранам, резвится,

Теплой звезды летит свет — золотой мотылек,

Вытяни руки, пусть на ладонь прилуниться.

Битвы и жизни, о сколько исхожено снов,

Время засыпет этих пустынь караваны,

Бредит молчание обжигом сломанных слов,

Список имен моих выветрит ветер нирваны.

Снова я здесь, обретаю себя самого,

Нет никого… на себя засмотрюсь улыбаясь.

Спущено время — стаей мгновений всего,

выберит жизни, сквозь капли любви зараждаясь.

Время смертно пока

выдыхает золу,

Продолжает молчать...

Изменившийся свет.

Ярость жёстче в пылу,

Научился кричать,

Мой последний герой,

Воет смех на луну.

Прогоняя с полей

Стаю ангелов в высь,

За одним к одному...

Ты поди разберись,

А пока не усну,

Прибывают средь нас

Именами живых

Не покинувших бой.

Под осколками жизнь,

тех, кого уже спас,

Поднялись в небеса,

Кто здесь свой и чужой?

За себя не окстись,

Мой последний герой...

Разлетелись по свету

Журавлики снов

В прописную тетрадь

Оригами из букв...

Воробьями из слов,

Твой меч — лишь ржавая игрушка.

Твой смех — как вой в пустых ночах,

А власть — прогнившая опушка.

Ты сеял страх, растил костры,

Но пламя к трону подбиралось.

И вот уже твои миры

Сквозь пальцы пеплом просыпались.

Твой трон — обломок темных дней,

Твой страх — как вихрь в полях бесплодных.

Ты думал — цепи всех крепчей,

Но цепи рвутся в миг холодный.

Ты верил в крик, в железный гнет,

В слепую ярость подчиненья.

Но время пеплом назовет

Твои законы и веленья.

Твой след — лишь тень на мостовой,

Твой голос — эхо в подземелье.

И мир, забывший образ твой,

Взойдет в свободном новом зелье.

Но не это ли колдовство, по узлам обветшавших рун?

По губам молоком текло, отгоревших когда-то лун.

Иль не нави горчила хмарь, отцветая туманом снов?

И терялся в груди январь, сторонилась судьбой любовь.

Духи мучились до зари, до последнего слушая жизнь.

Раскраснелись зарей снегири, разжигая холодную высь.

Отмирала нелепость времен над вопросом, который путь?

Приходила со всех сторон, будь со мною и мною будь...

Только губ не знобила б фальшь, одевая звуки в слова,

И судьба не играла б марш, собирая крест Дюбуа .*

меня здесь не найти,

И комната пуста,

одни лишь мысли вслух...

Осталось все принять,

на избранном пути,

И выйти вон,

за непорочный круг...

И обрести судьбу,

всего в один талант,

И на краю земли,

под крышею небес,

Понять, что на земле,

я только эмигрант,

Пришедший за оплатою,

бездельник и повес...

И что бы не менять,

полет на миражи,

Беспечно отгрустить,

любовной тишиной,

Последним воплощением,

в полях созревшей ржи,

Согреться под звездой,

поэтов и повес,

И с ней на перевес...

мои глаза тоской перевяжи,

Что б я в себе опознанным исчез,

взлетая вдоль непаханой межи,

Восходом солнца,

делая разрез,

Разбрызгивая свет,

по космосу души.

Касаюсь тела, с души горсть слов, Движенье губ — приватный танец.

Потёртой чашки тусклый глянец,

Тетрадь неизданных стихов.

Сегодня мало что скажу,

Не потому что всё смущает.

В любимой чашке мякоть чая,

Двух слов касаний не свяжу.

Запутав линии судьбы,

На день вперёд себя задумав,

Через плечо три раза сплюнув,

Свои же проторю следы.

Смолчу, что не горит в огне,

Не обжигает горло нотой,

Скучая с чаем и дремотой,

С окном измазоным в луне. 

А Бог, скорее, не печаль,

Любить, пожалуй, не впервые,

Вот солнца догорит свеча,

Оставить сумерки земные,

И ветра успокоит хмель.

Не вспоминать же, что не сбылось?

Когда войдешь в мою метель,

Которая и мне явилась,

На целый год… Наотмашь даль,

Тобой во мне остановилась.

На дольки разобрав живое,

А Бог, скорее, не печаль,

И миг — явление сквозное,

И чувств ни капельки не жаль...

Позвольте две копейки позвонить.

Не помню номер, наберу на автомате,

Из комы, что со мной в одной палате,

Из жизни, у которой рвётся нить.

Позвольте две копейки позвонить.

Здесь рядом… ммм… много в памяти дорог.

До пыли пробирает время сумрак.

Напротив кабинет сестры-мензурок,

А в памяти нет ни одной из строк,

Я спать хочу, я сам в себе продрог...

Изношен свет, а вечер суетой.

Смертельное не в радость — непечально.

Болею чувствами утраты — эпохально,

Выламывая боль в себе звездой.

Не возражаете? Надеюсь, гениально?

Не рвется ото сна смиренья нить.

От плевел времени горчит тоскою,

Симфония нирваны с тишиною...

Вдруг вспомнилось, как хочется любить,

И волосы, намоленные хвоей.

Momento mori… продолжаю жить,

Смешав ветра своей температуры,

Из духа выписав черты натуры...

Вдруг вспомнилось, как хочется любить.

Позвольте сон от жизни отключить...

И веет ветер на санскрите еще времен Махабхараты, оставив прежние пределы сказаний о великой битве, услышав гимны и молитвы, потухший ветер тише праха… А есть ли то, что было раньше? Измерит время только опыт, и то, что до, и то, что дальше… Сквозит перерождений шёпот, тончайших струн танцует эхо, сраженья смертная потеха, тела раскачивает лун.

Скользит по небу желтый карп, камо грядеши, странник тени? В ночах земли глотая воздух, меняя облики на взгляды, привыкший к солнечной системе, то сузив, то расширив око, бросая тело в дождь, в котором на каждой капле по молитве, читает ветер на санскрите (те стоны той великой битвы) еще времен Махабхараты.

Играет ветер на санскрите на старых трубах водосточных, шлифуя медь дневного света, читает новые молитвы, вдыхая прах иной эпохи, с полей сражений нашей битвы. Былого пыль — основа камня, бросавших твердь приходит время поднять свое в великом марше, перерождений выбрав семя. Входящим в мир тепла и света, здесь много снов обитованных, познавший видеть сон нирваны, оставив самого себя.

Читаю ветер на санскрите...

Если кожей моей был бы мрак, то в душе поселился бы Джа*, после самых жестоких драк я цедил бы прохладный джаз, выдувая из меди тьму, а губами целуя свет, и носил бы пустой суму, улыбаясь смотрящим вслед, а по коже бледней, чем рассвет, вязью вен, над судьбой закат, истуканом стоит минарет, выдыхая священный аят**, а на той глубине, где не надо дышать, где желтеет сквозь даль рассвет, над иероглифом путь я бы стал вспоминать, что у чувства карманов нет, горсть заката в огонь, трубка мира и дым, ветер эхо разносит в хлам, я бы мудрым там был, одиноким, седым, недоверчив к бледным словам, а сейчас света край и ветер норд-вест, и на мне только белый свет да времён перекрёсток, на храме крест, месяц зыбкий оставил след.

* Джа или чёрный бог… Растафарианство — одна из самых молодых религий в нашем мире, ей нет и 100 лет. Растафарианство зародилось в Эфиопии, и большое влияние на него оказала христианская вера. Основой является возвращение всех чернокожих людей обратно домой, в Африку.

**Аят — мельчайшая структурная единица Корана, обычно понимаемая как «стих».

На улице моей пожалуй март,

Трав прошлогодних бренный прах,

И ветра ускользает взмах,

До серости шлифуя тротуар.

Пространство завтра больше не болит,

Инфекцией неудержимых слов,

Неведенье сменяет нелюбовь,

И прячется незримая Лилит.*

Луны на постоянство глупый шарж,

Карикатурам мыслей не до бытия,

И становлюсь почти незримым я,

Покусывая чувством карандаш.

Пространство в наважденье Яндекс карт,

Выходит с прошлогоднего распутья,

Лучей считает тоненькие прутья,

Зимующий у небоскрёба март.

* В астрологии имя Лилит получила фиктивная планета. Еще ее называют Черная Луна. Эта планета символизирует все низменные и темные начала человеческой души: отражает пороки, дурные мысли, тайные склонности и желания.

Мне бы солнце моё в кулак… Разорвать бы на сотни вен, да вдохнуть кубинский табак, правым бортом глотая крен, поцелуй на завтрак сейчас, надышавшись кубинских смол, удвоение я до нас, этот вкус бы тебе пошел.

Закат в точку, а выход — Бог. Просыпается вечный Ра, я бы лучше тебя не смог рассказать мне меня вчера, скользят призраки первых лучей, листьев высветив тень и прах, из холодных ещё ночей поцелуй принеси в губах.

В моем Дао найди свой путь, исповедуй любовь и тьму, на мгновенье меня забудь, я свяжу терпкий вкус в хюрьму, сброшу жизнь под луной на холме и взлохмачусь, как старый лес, на твоей родовой метле обметет полнолунье бес.

Можешь плакать, а впрочем, нет, тебя встретит мой личный клон и запьет поцелуем щербет, и отравит твой сладкий сон. Ты поверишь? Решай сама, утолить не способна зной — не аскеза, тюрьма, сума, хитрый бес…

Да и я не святой.

Может случиться на каждый день, ветер в карманах, пустыня снов, жмется холодною кожею тень, глушь городских домов, очи квартир пробиваются в сквер, дождь вперемешку с листвой, вкус вдохновенья, я без манер, рядом навязчивой зной, жажду молчанья… сняв шкуру дождя, мокни душа, реви, также с рассветом, встретишь меня с прежнем наитьем — живи. Ветер бормочет свои стихи, свет заметает глаза, это сансара иди не иди...

Что мне еще сказать?

Солнце выну из круга снов, поднесу и прожгу стекло, отряхнусь от песков и дум, проходящий сквозь город шум пробивает картечь лучей. Это город и дом, и мель, не живешь, не идешь ко дну, много стен, да одна постель, много звёзд под одну луну. Отрекаться от жизни грех, бальзамируя сердца треск, коли хочешь, чекань успех, выдав боль за чувства и стресс, отрекайся, к чему любовь? Режь закаты, пуская кровь, да смакуй состояние бурь, твоя страсть и огонь, и топь, просветление и свет, и дурь, отрекайся от новых мест, раздевайся до жара огня, не срывая нательный крест, доживи до заката дня…

На лбу неба точка синдур, погружается Солнце в сон...