Белый и вольный стих

Под светом солнца,
Под голубым небом —
От вражеских бомб
И пуль зимой и летом

Окровавленная, спаханная,
Чёрная земля.
И на этой земле
Гибнут миллионы солдат.

Отчего ты стала,
Жизнь, жестокая такая?
Почему все
Стали гибнуть вдруг?

Причём тут
Мамы, дети, старики
И отдающие жизнь
Свою за мир солдаты?

Чтоб ещё пожили
Хоть чуть-чуть
Те, кто ещё не видел
Мир в глазах своих.

Прекрасное утро, но что то не то.. 

Тело онемело, в голове так темно. 

Сил совсем нет, не открыть и глаза. 

Мысли в комок, я — пустота. 

Странная микстура из ощущений:

Раздражение, и тут же опустошение. 

Вместо синиц — вороны гогочут, 

Вместо тепла — холод от ночи. 

Вставать уже надо, будильник звонит, 

Но «я не могу» — в голове Так вопит! 

Ну бывает, не в первый раз ведь, вставай. 

Ещё немного потерпим, а дальше гуляй. 

Но в ответ лишь слова — «я не хочу».

Сухие, твёрдые, не сдвинуть ни чуть. 

Ну давай выпьем кофе, где твой плейлист? 

«Я не хочу» — голос словно завис. 

И тупо уткнувшись глазами наверх, 

Остается терпеть то, что выкатил день. 

И свет, и слова, и мысли впиваются. 

Все раздражает и всё будто шатается. 

Терпим, лежим, а сколько осталось? 

Я не знаю, возможно, это усталость. 

Мысли распутались, конца им не видно.. 

Душат и жалят, словно крапива. 

И голос, что был спутником — уже не справляется. 

Кажется, терпенью конец начинается. 

★Ребята, подскажите пожалуйста, как здесь ставить пробелы между четверостишиями, что бы их было видно после того, как выложишь пост? 

Вилли шел по краю бездны,

Где ветра поют тоскливо.

В мире стало слишком тесно,

В сердце — рана, как обрыв.

Эта боль — не просто струны,

Что терзают тишину.

Это крик в ночи безлунной,

Это плен и дым, и стон.

Вилли падал, но вставал он,

Сжав кулак и стиснув зуб.

Больше нет границ, заставы,

Только в теле — сотни шрамов,

Только в мыслях — черный шум.

Но когда настанет утро,

И зажгутся зеркала,

Вилли скажет: «Жизнь мудра,

Даже боль — моя валюта».

И, расправив плечи гордо,

Он пойдет в туманный свет,

Зная: боли нету горше,

Чем когда в тебе — скелет.

Но он жив. И это значит,

Боль — не вечный приговор.

Вилли, спрячь свою печаль,

Просто выпей этот вздор.

Я хантермен я людолов
Убийца по натуре
Фото обклееных столбов
Дела в прокуратуре
Я убиваю сквозь прицел
Зато моя зарплата
Беги скорей покуда цел
Иль ждет тебя палата
Заказчик встречи пожелал
Ну что б ему ответить
Ты хоть лицо мое видал?
Да мы с тобой не дети
Убить убийцу как в кино
Не выйдет не старайся
И опускаяся на дно
Попробуй откапайся
Но жизнь убийцы коротка
Уж все равно зачистят
Граница всё-таки тонка
Как опадают листья
Но что сподвигло на сей путь
Отчаянье? лишение?
Одна лишь мысль ты не забудь
Что жизни той мгновение

Напоминает кофе
Аромат жизни всей.
Шоколад притягивает
Приятные моменты.

Профитроли дарят
Приятные сюрпризы,
А карамель делит
Воспоминания и чувства.

Клубника — твой крепкий
Символ просветления,
К этому вишня добавляет
Романтику и любовь.

... 
Ты ничего не видела, 
Но мы — есть разница. 

... 
Твоя жизнь — киновселенная, моя — пустота. (Ой-ë-ë...) 
(Вот и вся здесь наша разница-а...) 
Создаю сложности, а в тебе ветра простота. (Ой-ë-ë) 
(Вот и вся здесь наша разница-а...) 

Кому-то быть в грязи, кому-то выбирать шелка. 
(Вот и вся здесь наша разница-а...)
Кто-то счастлив, кто-то смотрит на это издалека. 
(Вот и вся здесь наша разница-а...) 

Каждый человек чужд по-своему... 
На ладонях рассыпается тихий мир. 
Чужое эхо остальных загнало в яму... 
Сотворив внутри стержня стук и тир. 

... 
Вот и вся здесь наша разница-а...
Вот и вся здесь наша разница-а...
Вот и вся… Здесь… Разница-а...

... 
Ты бежишь кругами, я же квадратом. 
Ни ты, ни я не увидим звезду никогда. 
Как не пересечься восходу с закатом. 
Глаза забрал туман, под ногами вода.

Лицом вниз плыву от всех и отовсюду. 
Непонимание смывает за буйки волной.
Тревога — туча, пугает как и в непогоду. 
Дождь спрячет тень, что следует за мной. 

... 
Твоя жизнь — киновселенная, моя — пустота. (Ой-ë-ë...) 
(Вот и вся здесь наша разница-а...) 
Создаю сложности, а в тебе ветра простота. (Ой-ë-ë) 
(Вот и вся здесь наша разница-а...) 

Твоя жизнь — не забытая книга, моя — береста. (Ой-ë-ë) 
(Вот и вся здесь наша разница...) 
Сам по себе, на всех здесь не хватит места. (Ой-ë-ë)
(Вот и вся здесь наша разница...) 

... 
Аутоагрессия уже не кажется сном. 
Омрачает поток пустых, мëртвых слов. 
Среди голых стен тревожный эмбиент.
Мерцающей лампой встречаю момент. 

... 
Вот и вся здесь наша разница, Любовь...

— ДИ

Процесс медленный — растворение души в теле,
Полтора года — бесконечный коридор без дверей.
Она, как тень свечи, дрожит в неверном свете,
Слабеет речь, и взгляд тускнеет, тяжелея.

Она глядит в меня, но видит не меня —
А кого-то из прошлого, чьё имя помнит свято.
Я подношу ложку — «открой рот, дыши» —
И будто кормлю собственное медленное детство.

Её рука в моей — сухая ветка, лист осенний,
В моей груди — борьба: здесь стыд, а здесь — смиренье.
Её, когда-то поднимавшую на руки так легко,
Теперь сама держу — она легка, как перышко.

Иглы. Флаконы. Вата. Страх внутри горчит.
«Прости, — шепчу, вводя лекарство, — это лечит».
Она молчит. В её глазах — не боль, не гнев,
А усталость от того, что стала в тягость всем.

Потом больница — звук капельниц, цвет стен белый.
«Иди, — мне говорят, — учись. Ты жить хотела?»
И я иду. В глазах — её мутнеющий зрачок,
В ушах — не лектор, а её прерывистый вздох.

И вот звонок… Молчание в трубке гуще ночи.
И вот смс: «Всё кончено». И слёз уже не хочет
Тело, онемевшее за полтора года у кровати.
«Ты должна быть на парах». Должна. Как будто воровата
В чём-то душа, что выть хочет, а не дышать.
И эта тишина в груди — её не расторгать.

Я ношу в себе не память — ноябрь длиной в полтора года.
Каждую ложку каши, каждый её взгляд у входа
В небытие, где она медленно таяла, как воск.
И этот шрам — не на коже. Он в мозгу, он в голосе,
Что срывается, когда я ем одна, и вдруг ловлю
Движенье — повернуться, подуть, сказать: «Живу…
Всё хорошо…» Но нет никого. Лишь пустота гудит.

И если я забуду — как она глаза закрыла,
Как я боялась укол сделать, как её мыла,
Как тихо стало в мире в тот больничный день —
То кто тогда расскажет про негеройскую боль,
Про любовь, что измеряется не цветами у могилы,
А ночными дежурствами и рецептами бессилья?
Кто вспомнит, что я не святая — просто внучка,
Не убежавшая, когда пахло смертью скучно?

Лишь рука моя дрожит, когда решаю что-то,
Будто тень её ладони на моей работе.
Лишь стихи остались — тонкая нить
Между «была» и «нет». И мне с ними жить.

И я буду помнить. Даже когда больно.
Потому что эти полтора года — не позор.
Они — моё свидетельство. Моя любовь. Моя опора.
И моя тихая месть забвению — вот этот разговор.

-А вы как часто смотрите наверх?

Спросил тот Юрка ожидая. В прямом ведь смысле, нет не бред. Не нужно думать завышая.

-Как часто представляю я где буду через семь мнгновений? Что дальше ожидаю я, от ваших глупых представлений?

А Юра посмотрел наверх, не брал он в голову все это.

-Карьера? Нет. Полнейший бред, ты просто посмотри на это… взгляни на русский ты простор-луга, поля, да те же реки, сливаясь все они в одно, во дно таинственных смятений.

А тот смотрел туда, на верх.

-Ох Юрка, что за бред? Воскликнул смело он в манжет.

-Не уж что стал ценить людей, иль чувства показать хотел? Не глыба что ли ледяная, как снег всех раньше посылая?

-Я чувства показать хотел? Восликнул Юрка побледнев.

— Я честен был всегда лишь с тем, кто правду показать хотел, кто сердцем отвечал на все да чувства изливал грозой.

 А вам мой сударь не понять, как важно сердцем отвечать. И все же посмотри на верх, у бога вспомнишь что за бред ты пропустил сегодня милый.

Меня взрослеть не годы научили, не школа, не первая рана —
Меня взрослеть учил твой пустой стул у стола.
Тот самый, с вмятиной, оставленной годами,
И скрипом подлокотника — обещанием починить «потом».

Одну минуту ты был — Отец. С заглавной буквы, как в учебнике.
Тот, чей смех заполнял дом до краёв,
Чьи руки знали вес гвоздя и цену слову,
Чья тень в дверном проёме значила: «Спокойной ночи. Я на страже».
А в следующую — ты стал тишиной. Не просто тишиной —
А той, что звенит в ушах, когда телефон не звонит в положенный час.

Я быстро освоила алфавит потерь:
Гвозди, счета, улыбки для гостей, фразу «папа гордился бы» —
Как мантру, которая скрепляет душу, когда она трещит.
Я разучилась детским азбукам: звать «помоги», бояться темноты,
Верить, что за углом — не беда, а приключение.
Меня сделали взрослой не годы, а одно твоё отсутствие —
Как если бы свет внезапно погас, и пришлось идти на ощупь,
Запоминая мир по шероховатостям стен.

Иногда мне кажется, я выросла в тот самый миг,
Когда остановились твои часы.
И теперь ношу своё детство, как запасное платье,
Которое уже не надеть — некому поправить бант,
Некому сказать: «Иди, я здесь».

Я научена жить без тебя. Даже смеяться научилась —
Тихо, словно боясь разбудить твой сон.
Но есть уроки, что остались невыученными навсегда:
Как стоять, когда земля уходит из-под ног.
Как делить радость на двоих, когда один остался в прошлом.
Как спрашивать совета у ветра, что молчит.

Пап, я всё ещё говорю с тобой. Впустую, наверное.
Рассказываю о работе, о маминых цветах, о том, как кот спит на твоём кресле.
И мне кажется, ты где-то близко — просто очень далеко.
Чинишь радуги, настраиваешь восходы,
Или, может, копишь для меня все те «горжусь тобой»,
Которые не успел сказать.

Я выросла. Не от желания — от необходимости.
Потому что твой стул опустел,
И кто-то должен был занять его место.
Даже если мои руки дрожали, даже если голос ломался,
Даже если сердце искало твою ладонь на голове,
Как в детстве, когда было страшно.

А взросление оказалось не про силу — про терпение.
Про умение нести эту пустоту, не расплескав того,
Чему ты научил, когда был ещё здесь — не памятником,
Не легендой, а просто отцом.
Человеком, который чинил краны и судьбы,
И чьё дыхание было звуком дома.

И теперь, даже когда я молчу,
Ты слышишь эти слова — те, которых не хватило тогда,
Когда время ещё текло медленно,
И мы думали, что «навсегда» — это не фигура речи,
А обещание, которое нельзя нарушить.

Всё хорошо? — Да, всё супер. 
А почему не спишь по ночам? 
Да вот, ещё одну катку, 
Прошлую проиграл с горяча. 

Извини, а во что ты играешь? 
Наверное… в жизнь? — Даже щас? 
Даже щас, стараюсь не думать, 
О том, что окружает меня. 

А что тебя окружает?
Что не дает тебе спать? 
Это вся моя биография, 
Тебе не лень её прочитать? 

А щас… катка победная? 
Нет, я вновь проиграл. 
Стой, не плачь, это мелочи! 
Да… я просто… устал. 

(Катка — единичный бой в виртуальной игре) 

Долго мялась в кармане она,

Под твоею слепою рукой, 

Пачка давно уж смята, 

Пришлось ей валяться одной. 

Чирк… и стало светло, горячо, 

И кажется, она все меньше. 

Хорошей, могла быть, свечой.. 

Но дымиться, вот ведь, не лень же.

Сыпется в пальцах твоих, 

И покорно тихо тлеет. 

Не видала она рук людских, 

И по-другому гореть не умеет. 

Не верю телевизору, там несут чушь.

Про войну, про страну и другое,

То, что каждой женщине нужен муж,

То, что все «не такое» плохое.

Да впрочем то чушь везде,

Да впрочем то повсюду и вся.

Не спастись от нее нигде,

И у каждого она своя.

Ее можно делить на виды и классы,

И их будет бесконечно много.

Чушь есть в душе, ее пускают и в массы,

Она входит внутрь, а не ждёт у порога.

Ее несут все: и «высшие люди»,

И бездомные у магазинов бомжи,

В чуши пытаются искать сути,

Ищут в ней правды и лжи.

Ее навязывают или она

Навязывается сама народу,

Бывает красиво сочинена,

И не сразу выдаст свою породу.

Ее глаголят и дети, и старые,

И умные, и дураки,

Нежно шепчут губки алые,

Как календарик кладут в кошельки.

В нее верят, объясняя чушью другой,

Или нет, опровергая ещё одной,

И этот цикл вечен, я уверена.

Я тоже несу чушь и это проверено.

Когда с велосипеда

Упал в асфальт коленом, 

Когда понял- кончается лето, 

Когда с печки вдруг прилетело поленом...

Когда все ушли, 

И думал, что обидел, 

Все вроде свои, 

Но и лиц их не видел. 

Когда дитя, не видящее света

Спросил у матери сам, 

«А какого небо цвета? », 

А та молчит, лишь слезы по щекам. 

Мам, пожалуйста, не надо.

Не надо бить меня, кричать.

Я знаю, знаю, сложновато,

Но, прошу, не обижай.

Ты одна меня растила,

Тебе, конечно, тяжело.

И я не злюсь за все обиды,

Но в моем сердце так темно.

Меня тот мир не принимает,

Мне страшно, страшно, ты пойми.

Я лишь хочу чуть-чуть однажды

Почувствовать, что не один.

Я тебя любил всегда ведь.

Но как мне это донести?

Поверь мне, в этом темном мире

Мы у друг друга есть, смотри.

Давай мы просто улыбнемся,

Давай мы сядем, помолчим.

А еще можно обняться,

Вместе испечь те куличи.

Мам, я знаю, да, дурак я,

Веду себя как гордый хам.

Но ты бы знала ту вину,

Которую несу я сам.

Ведь все те слезы, что я видел

В твоих измученных глазах,

Жгли мой мир. Я ненавидел

Себя я ненавидел, мам.

Сквозь туманы ветров и листвы вееров

Я искал тебя в облаке снов.

Скину прошлую плоть, чтобы боль ушла прочь —

Знаю я, ты мне сможешь помочь.

В забытом городе 

В потухшей стуже,

Душа так рвется наружу:

Я понимаю, что больше не нужен.

И сквозь годы, сквозь пыль и дожди,

Я пойду по немому пути.

Весь покрытый копотью с гнилью,

Я верну ту начальную линию.

Сквозь туманы ветров и листвы вееров

Я искал тебя в облаке снов.

Скину прошлую плоть, чтобы боль ушла прочь —

Знаю я, ты мне сможешь помочь.

Только слышишь? Меня ты дождись...