Философская

Грустно на душе, и в комнате — тишь,
Словно мир вокруг стал чужим.
Некому руку подать… Ты стоишь
В боли один, нелюдим.

Ветер стучится в слепое окно,
Время застыло во мгле.
Сердце устало. И так уж давно —
Нет утешенья в тепле.

Только надежда мерцает вдали —
Робко, как первый рассвет...
Может быть, завтра спасут корабли,
Если не сломлен твой свет.

Не давай мне ложной надежды 

Ведь я нежный, как первый подснежник 

Мое эго хрупко как фаянс 

Столько фраз словно лезвием в глаз 

Меня режут мои же придумки 

От шизы не спасёт даже дурка 

Да, я нытик, конечно, не спорю 

Но и скорбь моя пишется кровью 

Безысходность торчит и дурманит 

Как балет на советском экране 

Не прогнать безразличия тень же 

Выживает, конечно, сильнейший

А в итоге сильней тот, кто плачет 

Ведь то значит, он мыслит иначе 

В этом мире иссохших сердечек

Свою линию гнёт и перечит 

Хрусталь слёз бы не выдержал Ницши 

Проще ж заменить боль безразличием 

Чем пытаться прочувствовать страх

На Голгофе вися на гвоздях...

Каждая строчка приносила обоюдную боль,
С каждым витком уводила в разлад.
То, что было написано не в радость,
Сгорало от клика, уводящего в туман.

Не заботясь особо о делах насущных,
Пишущий взвешивал каждое слово,
Надевал маску — и публиковал
Что-то, похожее на мирское.

Я каждый раз вздымаю руки к небу
И в пустоту о чём-то вопрошаю:
Как жить, когда себя я чувствую поэтом,
А в это время в небе звёзды угасают?

Не угасайте, звёзды, вы — мои светила!
Я счастлив лишь тогда, когда смотрю на вас.
Вы далеко и так недостижимы,
Ваш яркий свет — сиянье ваших глаз.

Мне хочется начать сначала:
Сменить профессию, снять новое жильё
И, став звездой, светиться со всей силой,
Чтоб свет мой было видно даже днём.

Каждый раз, когда за мной закрываешь двери,

Я шепчу в пустоту: «Замолчи, мам, угомонись...»

Ты упрямо не хочешь в мои оправдания верить,

Превращая в руины мою подростковую жизнь.

Да, я «сложный ребёнок», во мне только злость и тоска,

Ты привыкла судить, не пытаясь меня понять.

Моё сердце зажато железными тисками у виска,

Но тебе всё равно — тебе проще меня обвинять.

Докричаться сквозь стены глухие опять пытаюсь,

Но ты снова стоишь на своём, не слыша меня.

Мама, пойми, я ведь правда для нас стараюсь,

Но внутри закипает лавина твоего огня.

Я не могу бесконечно сдерживать эту боль,

Когда каждый твой вздох бьёт наотмашь, как плеть.

Ты играешь свою идеальную, строгую роль,

Заставляя меня в этой комнате медленно тлеть.

И если случится финал — я не вспомню в слезах

Те слова, от которых сейчас так безумно тошнит.

Ты сама меня топишь в упрёках и горьких грехах,

Направляя туда, где сыпется битый гранит.

Ты сама меня за руку водишь по этой тропе,

Где осталась лишь ненависть, выжженная дотла.

Я устала кричать о пощаде в немой глушине,

Где когда-то давно наша общая нежность жила.

Мы застряли вдвоём в этой вечной, холодной войне,

Где никто не уступит, крича о своей правоте.

Только с каждым упрёком я гасну на самом дне,

Оставляя свой крик в бесконечной твоей пустоте.

Я сижу за столом, я и мой друг,
Я снова влюблен в отблеске мук,
Лишь ночью живу, под звёзды горя,
В себе уповаю, трудность неся.
Ищу смыслы в песнях, в рассказах, мечтах,
Раскрываю сквозь них небрежно я душу,
Многое вижу в разных местах,
Кого-то спасу, кого-то разрушу.

Смотрю я на свечи, перо в рукаве,
Думаю что написать Катерине,
Безмолвие в десять, а смех вдалеке,
Игрушка что жаждал прошлась по витрине.
«Тебя я люблю» – хотел написать,
Но чай возвращает меня с этих мыслей,
Видение точечно тянет создать,
В итоге все мысли застряли в проспекте.

Смотрю я в окно, ночь темная тянет,
Меня показать что таится на сердце,
Когда-то со вдохом конец мой нагрянет,
Авось не успею открыть людям дверцу.
В мыслях тянуть, уповая в конечность,
И вряд-ли узнают, где я виноват,
Где-то джекпот я сорву, будет вечность
А где-то продамся сыграв в автомат.

Облик внёс лишь верхний взор.

Моё виденье — позор.

Сон устал. И так до скуки

я всю ночь — как на глуши.

Стучу поодаль от тоски.

«Сними проклятье», — я просил.

То, что мимо пролетело, — взятье.

Разум мой измучен так,

Что слова о вере, лжи,

О той искренней любви

Берегу я так утробно,

Как ту истину души.

Вязко, как ночные фонари.

Проблик света — и в ночи

дорога истины к любви.

Рука падёт — и в полумраке

Раздаётся тёплый звон.

Дверь открыта. Заходи.

Последний раз в такой ночи

Тихонько руку убери,

Пальто повесь — и так уйди.

Я стану ангелом души,

Имея тело так постыдно.

Но руки мести — как твои

Расходник чистого распятья

Трепещут силой. Тихий звон.

Фонарь моргнул — и нет проклятья.

Никто не слышал этот звон,

Никто, как вещий сон.

Азарт разжигает людские сердца
И крупье улыбаясь тасует стезя.
Здесь блеф и обман — вот главные карты.
Завистливых взглядов залы полны,
А жадность съедает благие дары.

Кому то улыбка фортуны дана,
Кому то лишь горечь печали судьба.
И каждый игрок здесь в плену искушения, увязших страстей,
Рискуя всем что есть у людей.
Дойти до финала совсем не легко
Здесь торжество и проклятия за одно.

В человеке есть две стороны.
Есть в нем то, что глазом не узреть.
Мысли, чувства, мнение, мечты,
Это мы не сможем рассмотреть.
Только интуицией играя,
Строя ведающих из себя.
Мы все думаем, что знаем человека.
А на самом деле — время тратим зря.
В каждом человеке, без притворства
Много всяких чувственных вещей...
Мы все думаем, что знаем человека?
В его лабиринте из идей......

Пиджак на гнилом помидоре 

Сидит, как купальник на трупе 

Хочу, чтоб меня прокололи 

Не желаю подохнуть от скуки 

Жизнь вытечет струйкой по ляшкам 

И кончиться траурным смехом 

Я словно слепой неваляшка 

Что путает низменность с верхом 

Гнилой, но в внутри лишь, поверь мне 

Как вскроюсь, увидишь всё сам 

Оставь же на солнце за дверью 

Меня на съедение псам 

Разбей об фаянс унитаза 

Талкай меня ёршиком вниз 

Чтоб всякая божая фраза

Спустилась до уровня крыс 

Скучает пустующий гробик 

Заполню его своим Я 

Устал от наигранной скорби 

Погряз в себе, как калия 

Иголки под ногти забивши 

Гнилым, но тугим молотком 

Я буду лежать в своей нише 

И ждать, пока тронусь умом

моё поведение мне непонятно,
эмоции не поддаются дрессировки,
живут сами по себе
и другим мешают.

семью я гневом обжигаю,
а когда трезвый ум после сказанного возвращается,
то хочется извиниться,
да не всегда получается..
гордость зашкаливает, когда не надо(

на друзей тоже бывает срываюсь,
но обычно маска клоуна включается,
либо нейтральная.
но другие чувства тоже проскакивают,
смотря что за друг,
о чём мы болтаем,
насколько я ему доверяю..

тильт со мной неразлучен,
но показываю я его обычно через шутки/намёки,
ну и аутоагрессию «родненькую».
а если и говорю что-то,
то только кусок.
полностью высказать всё, что творится в голове и душе не получается,
все чувства и мысли не опишешь, они необъятные...

Весь ми́р связан тонкими нитями фраз 

Точно тугой паутиной 

А мы словно мёртвый сверкающий глаз 

Упавший в садовый ботинок 

Бычки сигарет и осколки стекла —

Остатки остывших деталей 

В таинственном деле погибшего дня 

Что вновь утонул во стакане 

И солнечный свет, чуть кусая наш лик 

Нас за нос ведёт в преисподню

Зато не в потёмках, зато не один 

Бреду по тропинкам без то́лку 

Мне не дали кольцо и великую цель 

Чтоб сквозь Мордор прошёл остриём 

Потому из колец я сковал себе цепь 

И петлёй перекинул её 

Каждый хочет героем быть, чтоб от него 

Враг повержен был непобедимый 

Только жаль, что у нас из врагов только глаз 

Упавший в садовый ботинок

Тишина легла на остывший город,
Тени сплетают узор из обид.
Я верила в наш хрупкий, тихий разговор,
А теперь между нами — каменный монолит.

Слова, что когда-то дарили свет,
Теперь режут точно по жилам ножом.
Я гашу в себе этот призрачный след,
Но сердце всё помнит. И плачет тайком.

Один только взгляд — и рушится мир,
Как будто стрела пробивает грудь.
Я столько искала в тебе ориентир,
А вышло — лишь пепел и горькая суть.

Пусть время стирает детали и лица,
Пусть ветер уносит осколки мечты,
Но эта рана не сможет забыться — 
Она в самое сердце. До самой черты.

Я тонула во тьме, где не видно ни звёзд, ни рассвета,
Где каждый вздох давался, как тяжкая, злая борьба.
Казалось, весь мир очерствел, позабыл про ответы,
И жизнь рассыпалась в пыль, теряя свои берега.

Но вдруг появились они — шумные, яркие, смелые,
Смеялись, тянули наверх из холодной, глухой пустоты.
Как будто зажгли фонари в этих мрачных, безжизненных пределах,
Вернули надежду, когда не осталось ни капли мечты. 

Четыре года летели, как сон, как чудесное чудо,
Я верила искренне: мы — неразрывная, крепкая нить.
Они стали частью души, словно самое светлое утро,
И я научилась дышать, научилась опять любить.

А день рожденья пришёл — как удар в самое сердце без стука,
В «поздравлениях» — яд, пожелание сгинуть во тьме.
Слова, что пронзили острее любого, любого клинка,
Оставив шрамы на сердце, на самой больной глубине.

Предательство тех, кто спасал, — это боль, что не лечится временем,
Она оседает внутри, как свинцовая, злая тоска.
Смотрю на осколки того, что казалось таким драгоценным,
И тихо шепчу: «Как же хрупка человеческая рука…»

Теперь я стою на краю, но не падаю — сжала волю,
Пусть прошлое тает вдали, растворяясь в седой тишине.
Я вынесу эту печаль,
Я приму эту горькую долю,
Ведь даже в разбитом стекле порой отражается свет во мне.


2026г, 11 июля

Я сама сковала себе тяжёлые цепи,
Из слов и страхов, из забытых снов.
Шагала вперёд, но не искала дороги,
Теряя в суете свой прежний зов.

Вокруг — простор, ветра поют свободно,
А я стою, прижавшись к тишине.
Мне страшно сбросить то, что так знакомо,
Хоть эта тяжесть рвёт душу во мне.

Тень от оков ложится на ступени,
Скрывая путь, что мог бы вдаль вести.
Я столько лет боялась перемены,
Что разучилась небо обрести.

Но где-то там, за гранью этой дрожи,
Зовёт рассвет сквозь мрак и пустоту.
Быть может, час освобождения близок —
Я разорву эту проклятую черту.
***

Я тянусь к звену, чтоб сорвать и бросить,
Дрожат ладони, стынет в жилах кровь.
А вдруг, сломав, я рухну без опоры,
Ведь эта тяжесть — моя старая любовь?

Оковы стали кожей, частью тела,
Их холод — как привычный, тихий дом.
Я столько лет в них жить себе велела,
Что страх свободы стал моим врагом.

«Сломаю цепи — сломаюсь полностью сама», —
Шепчу себе, не смея сделать шаг.
Во мне живёт упрямая, слепая тьма,
Что шепчет: «Без оков ты — просто мрак».

Но где-то там, за гранью этой дрожи,
Сквозь треск металла рвётся тихий свет.
Пусть я рассыплюсь — пусть на сотни осколков,
Лишь бы из тьмы увидеть белый цвет.

Пусть будет больно, горько и непросто,
Пусть рухнет то, что строила годами…
Я выбираю не покой, а звёзды —
Хоть и боюсь остаться между мирами.
***

Я карабкаюсь вверх, сквозь колючую тьму,
Цепляясь за луч, за надежду свою.
Мне так хочется верить, что мир не жесток,
Что примет меня — без прикрас, без строк,
Без масок и лжи, без пустых оправданий,
Средь тысяч дорог и чужих ожиданий.

Но пальцы скользят, и колени в крови,
А страх шепчет тихо: «Постой, не зови.
А если, добравшись до чистой зари,
Ты встретишь не радость — а холод внутри?
Где никто не поймёт, где никто не примет
Ту душу, что втайне годами хранила,
Ту суть, что скрывалась в глухой полутьме,
Как искра, забытая в старом дыме?»

Я слышу тот шёпот, но крепче сжимаю
Ладонь, устремляясь туда, где сияю.
Пусть страшно, пусть больно — я всё же рискну,
Сквозь ветры и грозы к огню я пройду.

Пусть примут — и станут опорой и домом,
Пусть нет — я сумею остаться собою.
Я больше не буду прятаться в тени,
Я выбрала свет… и сгораю в нём дни.