Философская

Город, деревня, боль, суета...
Разрушены стены, разрушен и пол,
Слишком масштабна, страшна беда, 
В сердце нож стальной, а не кол. 
Закрытый подвал, накрытый стол, 
Слышен смех пустых голосов, 
Всеобщая радость, потом — раздор, 
Ищу покой в жизни лесов. 
Мимолетные птицы кричат: «Беги! 
Ты уже не сможешь так жить! 
Свет и любовь ты с собой Бери, 
Что б из них гнездо себе вить! 
Но не забудь — эта жизнь полна 
И проблем и чужих: „Да ну!“ 
Но смотри! Вдалеке Волна! 
Заберëт лишь тебя одну! 
Горечь твою, правда, чувствуем мы, 
И приютим под крыло, 
Мы насыпем тебе тоже много крупы!
Что б твоë горе с рекой уплыло.»

Опустите колени — не опираясь на мече,
Хватит носить это бремя — к черту такую честь!
Мир щурятся от людского гнева — но ему плевать на смерть,
Языки огня сжигают племя — строя крепости на груде костей,
Хирургия стального тела — теряет пульсацию от общественных речей,
В их глазах виднеется вера — но где она исчезает при прочтений новых новостей,
Обман покрытый антитезой — под куполом холодного взора властей,
Зрители скорбной пьесы — пьющие из золотых бокалов кровь чьих-то сыновей,
Пока их щеки лопаются от смеха! «На западном фронте все так же без перемен»...

Дирижёр теряет контроль над оркестром, 
Их музыка больше не излучает надежду и свет,
Скрипка звучит противно и грубо,
Струны не выдерживают лицемерный концерт,
Людям никогда не выйти с порочного круга,
Мечты о мире давно захоронены в землях чужих планет,
Те кто пытались дотянуться до солнца,
Тут же сгорали оставив за собой лишь силуэт,
Идеальный человеческий образ...
Таким ли он был описан нашим отцом в нерушимый завет,
Чаша грехов стала полной !
Весы Фемиды готовы дать справедливый ответ...
В темном лабиринте светится фосфор,
«Ад пуст, все бесы здесь».

Черви сжирают изнутри.

Болями кричат — «Плени!»

«Плени же разум жертвы,

Что бы он разжёг костры,

И разрушил дом он свой,

Обретая свой покой!»

«Смерти жди» — орут из мрака,

Черви, грязные внутри.

Однако, не так прискорбно —

Самопытки как искры.

Часы висят, стена для них — весь мир.
А время медленно и правильно идёт .
И часовщик — спокойный командир,
Минутам и часам наказ даёт.

Не нарушают, строго и по плану,
Все стрелки исполнительно идут.
Спокойно, плавно, без обмана.
Но и бывает так, что отстают .

Отстали.....
Тут за дело часовщик.
Подвёл их,
Подлатал рукой хозяйской.
Они пошли — прекрасен этот миг.
Куранты бьют, и стрелки заиграли.

Я был Икаром среди серых улиц,

Где каждый боялся смотреть в высоту.

А мне хотелось — сквозь ветер и бурю —

Коснуться руками живую звезду.

Я строил крылья из глупой надежды,

Из старых стихов и бессонных ночей.

И верил: однажды над тёмною бездной

Смогу долететь до твоих я очей.

Но солнце всегда беспощадно к безумцам,

К тем, кто мечтает сильнее других.

И плавился воск на дрожащих конструкциях,

И небо ломалось в ладонях моих.

Я падал сквозь свет, сквозь огонь и пространство,

Теряя дыхание в белой пыли.

И только твой голос сквозь страшное царство

Звучал, как спасение где-то вдали.

Теперь я лежу среди мёртвого моря,

Где волны качают осколки крыла.

Но знаешь… я всё же не чувствую горя.

Ведь хоть на мгновение — увидел тебя.

И если завтра все мои тетради

останутся в пыли чужих квартир,

и кто-нибудь, не дочитав, закроет

мой самый настоящий внутренний мир —

то в чем был смысл?

Зачем я рвал словами

себя на части каждую весну?

Кому нужны все эти силуэты,

все эти строчки, брошенные в тьму?

Я рисовал дрожащими руками

не лица даже — отблески потерь.

Пытался сохранить хотя бы что-то,

что всё равно исчезнет, как теперь.

И в самом деле —

что останется после?

Холсты, где пыль осядет на углы.

Стихи без голоса.

Обрывки многоточий.

И пара фраз, не вынесших зимы.

Я понимаю: время беспощадно.

Оно сотрёт и память, и следы.

И, может быть, всё то, что я придумал,

никто уже не вынет из воды.

Так почему я всё ещё пытаюсь

вложить в слова дыхание своё?

Наверное, затем, что даже без ответа

молчание страшнее, чем письмо.

И если никому не станет легче

от этих строк, оставленных в ночи,

то, может, они просто были нужны мне,

чтобы однажды самому не замолчать внутри.

Ленив по жизни, трудоголик на письме,

Я кую горячее и заколяю сталь в огне,

Моя энергетика, как новый элемент,

Я создаю созвездия, в своём ремесле. 

Трудотерапия — авторский мой почерк,

Я клепаю помыслы, вынося на строчки 

Чувствую шум птиц и листвы мелодию,

Созидаю суть, словно я Мефодий.

Вижу перспективу, значит я ей следую,

Другие упускают, потом чем то сетуют,

Обромляю стиль, кто-то ему следует

Хоть и молодой, много в чём я ведаю.

Я мог бы выпускать, но я только делаю, 

Стихи лишь сочиняю, за мечтою бегаю,

В небо зависаю, в поисках я смелости,

Клятвы собираю, закрепляю верности.

Пока они стоят, для них дорога долгая,

Я черпаю силы, из колодца полного,

Он не опустеет, скважина глубокая,

Волхв сейчас и нет, только демогогия.

Я сейчас в быстрине, пролетаю водами,

За мной буерак, там на дне все поступи,

Все туда клюют, жить устали в кропали,

Падая на дно, словно бы в некрополе.

Ветер холодает, в армяке все топают,

Кто куда не знают, но сервильно охают,

Попадя в бомонд, их терпение лопает,

На других срываясь, давятся пороками.

Их прокрастинация, им же удушение, 

Понятия не знал, беру в вооружение,

Отмазки раздавать, заменив движение

Одному мечтать, вернуть воображение.

Их приоритет, быть глупо сошкой плуга,

Пытаются надеть, маску от испуга,

Мир боясь прозреть, не ощущают зуда,

Стирая лихорадкой, рвут себе ласкуты.

И если даровать, им полёт недолгий,

Они закомплексуют, не достав до Бога,

Кто некомпетентен, тот завис в пороках,

Кто летел повыше, тот в ожогах солнца.

Оглядев округу, я не понял где я,

Ещё вчера в компаниях, вечерами веря,

Думали о жизни, перспективы грея,

Сегодня я у плит, холодом потея.

Завтра не настанет, это их примерка,

Они уже расчётливо глядят вперёд

И верят в то, что жизни их есть мера,

Но меры нет, жизнь не ведёт подсчёт.

Оболгав другого, не чувствуют порока,

Веры нет за спинами, не ведают исхода,

Чувства обромляя, в чёрствости потока,

Забывают тонкости, в коррупции итога.

Вечно сочиняя, не изводя чернил,

Всё что на виду, такой внутренний мир,

Я не стал скрываться, я показал ретвит

И сразу же изгой, ведь я же и спалил.

Смысл человечности, какая правда им?

Думают по принципам, деяния их мим,

Воздух сотрясая, переменяя грим,

Не соблюдают нормы, нарушают ритм.

В гонке за известность, давят и других,

По мишеням целясь, жизни заменив,

Мыслями в коррупции, мир не изменив

И ища в нём смысл, чувства подавив.

Я бы сделала так же. Еще холодней,
Я бы дверь не открыла, когда он стучал.
Я бы выжгла тот образ, что в памяти тлел,
Я бы раньше послала. Я знаю. В начале
Не бывает начал, где отец пустота,
Где предательство носит фамильное имя.
Я была слишком мягкой. Я верила в «навсегда»,
А оно обернулось вот этими днями
Где чужой мужчина на улице с дочкой,
Где в метро, где на фото, где в чьём-то кино.
Я сжимаюсь в комок. Я хочу одиночной
Тишины, чтобы это исчезло. Оно
Каждый раз, как в аду снова детская комната,
Только я уже взрослая, я всё понявшая.
Я бы сделала так же. Я сделала правильно.
Только боль от того не становится мятой,
Не становится тихой, не гаснет, не спит.
Я при встрече боюсь не сдержаться, заплакать.
Не от нежности. Нет. От обиды, что вбита
В позвоночник, в осанку, в привычку не плакать,
В привычку быть сильной, когда совсем невмочь.
Я боюсь, что мой голос сорвётся на «папа»,
Как у маленькой девочки, ждущей среди ночи
Тех, кто больше не держит за руку. Когда-то
Я решила: не будет руки. я сама.
Я бы сделала так же. Но знаешь, что странно?
Я часами сижу над своими же фотографиями
Там
Я красивая, взрослая, мне хорошо.
Я смотрю на себя, представляя. он смотрит.
Неужели он видит? Ему передали?
Понимает ли он, что он в жизни пропустил?
Каждый пост это выстрел в молчание. В
крик,
Разлетевшийся эхом по комнате пусто.
Я хочу, чтобы больно ему стало в миг,
Когда он увидит, какой я стала. Искусство
Быть без него я освоила на отлично.
Я бы сделала так же. Я знаю. Я сильная.
Только в каждой беде я тянусь хаотично
К тому, кого нет. К той фигуре, что вымерла,
Как в осознаном детстве отпустила надежды.
Я зову не его. Я зову пустоту.
Я бы сделала так же, но носит одежду
Моей ненависти ветер, и я не найду
Ни покоя, ни злости конечной. Я просто
Продолжаю жить с этим, без папы, без шанса.
Я бы сделала так же. «поздно», ни «поздно»
Не имеет значенья. Я взрослая. В танце
Этом странном, то плачу, то молча стою.
Я не слабая. Нет. Просто девочка помнит,
Как она выбирала не папу, броню.
Как она выбирала себя. И исполнит
Снова тот же сценарий при встрече любой:
Я пройду, будто нет никого. Я холодной
Буду, словно февраль. Не разрыдаюсь, злой
Будет взгляд. И ни слова о том, что голодной
Я росла до любви, что хотела быть чьей-то.
Я бы сделала так же. Я сделала верно.
Просто это мой крест. Просто это навечно.
Просто я не умею прощать лицемерно.
Я бы сделала так же и сделаю снова.
Каждый день, просыпаясь, его исключаю.
Я не жду ничего. Я к такому готова.
Только боль никуда не уходит… Случайно
Задевает под рёбра, когда засыпаю.
И я снова та девочка, что прерывает.

Быть может однажды,
Быть может один,
Я змеем бумажным
С полотен картин.

Взлечу на рассвете,
Навстречу заре,
Где солнечный ветер
Горит в янтаре.

Рвану в бесконечность,
Порвав жизни нить,
Простую беспечность
Навеки забыть.

Все выше и выше,
Пока город спит,
Об ржавые крыши
Дождь нервно стучит.

Вперед, прямо к звездам,
Где вечный прибой...
Я знаю: не поздно
Быть просто собой.

Земля — еле слышно
Внизу говорит.
Мне больше не стыдно,
Что кто-то забыт.

А тот, кто однажды
Достиг облаков,
Уже не боится
Ни мыслей, ни слов.

07.08.2026 г.

Бессонная ночь напала на меня,

И делать что совсем не знаю я,

Но знаю точно — я усну,

Но вот когда и почему?

В ночи бессонной я философ —

Сократ иль Аристотель,

Я и геолог, и пилот, и просто

Что-то вроде.

Меня волнует лишь одно —

Как долго буду я не спать?

Как рано нужно мне вставать?

Зачем? Во сколько? Почему?

Эх, ничего я не пойму.

Бессонная ночь напала на меня,

И вот в окне уж солнце дня,

И снова лег я поздно спать,

И снова рано мне вставать

Вороны кружились над путником странным,

И шёл, облачённый в лохмотья, чудак.

Он шёл, находя святой силы источник,

Он шёл, спотыкаясь — ему всё не так.

То солнце палящее жажду давало,

То жарко, то холодно, в лохмотьях и без.

И босые ноги совсем онемели,

И вдруг перед ним огромнейший лес.

Он шёл, невзирая на мёртвые кроны.

Припал он к земле, обрастая травой,

И, вмиг окунувшись в блаженство природы, воскликнул:

«Я тут, и я дома, я снова живой!»

И силы покинули тело его,

И вороны вмиг окружали его,

Срывали лохмотья, съедая всю плоть.

Душа успокоилась, а тело немело.

Отправился в путь наш странник иной,

Лежа на просторе — душа его пела,

А тело рыдало, прощаясь с землёй.

Я ненавижу. Честно. До кома в горле.
За маму, за молчание, за страх,
За все слова, что прошлое так портят,
За присутствие тут строчки о не подареных на выпуском цветах.

И у меня есть папа. Но он другое,
Совсем другое у него лицо.
Мы с ним не ссоримся. Мы просто знаем,
Как пахнет тёплый хлеб и отчий дом.
Мы говорим. Он держит слово крепко.
Он никогда не делал больно мне.
Я для него всегда ребёнок редкий.
Он существует только для меня.

Я придумала образ. Он другой.
Он не носит ту куртку, не курит те сигареты.
У него добрый голос и взгляд живой,
И на все мои вопросы есть ответы.

Я боюсь, что я мягкая. Страшно до жути,
Что при встрече не выдержит гордость зеркал
Вдруг разрыдаюсь, вдруг по-простому, по сути
Я забуду, как сильно он нас предавал?

Я не слабая. Нет. Просто в каждой детали,
В каждом «папа» со сцены и в каждом кино
Оживает не он, оживают печали
О том, что мне знать никогда не дано.

Я ненавижу. Слышишь? Не люблю.
И в этом праве я себя растила.
Я даже в прошлом повторила б: «Шлю
Тебя туда, где ты и прежде был, в могилу
Моей к тебе привязанности детской».
Я всё бы сделала опять, и даже резче.

Но почему, встречая на бульваре
Чужого взрослого с девчонкой на плечах,
Я вздрагиваю в этом дурацком январе,
Хотя давно не верю в чудеса и в «пап»?
Я спотыкаюсь взглядом в силуэте каждом,
Мой гнев давно остыл и стал тягучим, влажным,
Что легче просто промолчать. 

Пусть бежит вагон в закат, где тает свет,

Но за горизонтом — вовсе не ответ.

Там озеро лежит, как зеркало веков,

В нём тонет сталь колёс и звон гудков.

Беги, состав, сквозь время, словно сон,

Но каждый путь — лишь вывернутый кон.

Где озеро — там вечность без границ,

Где нет путей, где нет и жадных лиц.

Смотри: вода не помнит поездов,

Она сама — и берег, и покров.

И если ты достигнешь той воды,

Поймёшь: бежать не надо из беды.

В закате — страсть, в озере — покой,

Они — одно под вечной синевой.

Пусть бежит состав, но истина проста:

Всё возвращается у тёплого моста.

Одна: «Смирись. Молись. И верь —

Сойдут с небес, спасут от бед».

Другая: «Не лги себе теперь!

Им дела нет. Тебя там — нет».

Одна: «Прости, и свет войдет».

Другая: «Мсти. Они — ничто.

Твой шанс — в огне. Пусть пламя жжёт.

Твой страх — их корм. Твой мир — их логово».

Одна: «Ты дочь. Ты не одна».

Другая: «Где они, моя любовь?

В душе — зола. Кругом — стена».

А после — тишина. И вновь

Священник: «Встань. Терпи. Проси».

А тот, чья ласка не согрела:

«Гори. Беги. Не подходи».

Одна — в огонь. Другая — в бегство.

Одна — в колени. Та — в вираж.

И пламя — суд. И пламя — детство.

И трон стоит. Но он не наш.

И ни одна не скажет: «Хватит».

И ни одна не скажет: «Нет».

Они вдвоём друг друга тратят

И длятся так за годом год,

Не зная, кто из них —мне ответ.

беги через равнины и леса,
за ними — тьма кромешная,
переступай через себя —
откроются ярчайшие известия.

любуйся, рядом с озером
твоя судьба по жизни,
мечтайте вместе с нею
и будете счастливыми.

не забывайте прошлое,
в нем кроются фрагменты,
которые по-новому
расскажут вам про детство.

смотри сквозь призму нежности,
на мир с оттенком серого
и вспоминай поэта первого,
что о тебе писал.