Городская

Вероятно, последний,

Глазеть да глазеть

На уходящую вдаль

Сотворимую вселенную.

И мой день в никуда

Благословлен лишь

Тяжестью и тенью,

Что, потея на ветру,

Подпольно глядит

На свежайший кусочек

Незабываемой реки.

06.07.25

Я виляю лапками, дразнюсь,

Усик за усиком, хвостик в грязи,

Падшая память, глупая капля,

Морда в смятении, пузо в крови.

Бедственный смысл знает свое,

А возможная доля, притаясь,

Уподобиться собственной боли,

И мы все увидим на небосводе

Очернённый труп,

Словно кот, смотрящий в небо.

05.07.25

Жили в деревне Борки два друга — Миша и Коля. Миша был постарше, ходил в пятый класс, а Коля только в третий. Но дружили они крепко, всё делали вместе: и уроки, и рыбалку, и за сладкой водой в магазин бегали наперегонки.

Стоял тёплый июнь. Солнце пекло, пыль на дороге лежала мягкая и горячая. Мальчики шли по главной улице, обсуждали, кто кого перегонит на великах завтра. Впереди показался магазин — старенькое здание с синей вывеской и деревянным крыльцом.

Вдруг Коля остановился как вкопанный и схватил Мишу за рукав.

— Смотри...

У самого крыльца лежал огромный пёс. Чёрный, лохматый, с широкой грудью и мощными лапами. Шерсть на загривке стояла дыбом, а жёлтые глаза смотрели прямо на мальчиков. Пёс приподнял верхнюю губу, показал жёлтые клыки и глухо, угрожающе зарычал:

— Р-р-р-р-р...

У Миши внутри всё похолодело. Коля дёрнулся назад и прошептал:

— Бежим...

Они развернулись и помчались прочь, не оглядываясь. Пыль летела из-под сандалий, сердце колотилось где-то в горле. Им казалось, что пёс вот-вот догонит, вцепится в штанину, повалит на землю.

Отбежав на три дома, они остановились у забора, тяжело дыша. Оглянулись — никого. Тишина.

— Видел его? — выдохнул Миша. — Он нас чуть не порвал!

— Надо взрослым сказать, — кивнул Коля. — Пусть его усыпят. Он же бешеный!

Дома их встретили папы. Мишин отец, дядя Серёжа, сидел на лавке и читал газету. Колин папа, дядя Андрей, чинил велосипед во дворе. Мальчики наперебой начали рассказывать про страшного зверя у магазина.

— Он огромный! Чёрный! Рычит и кидается! Мы еле ноги унесли! Его надо усыпить, а то он кого-нибудь загрызёт!

Папы переглянулись. Дядя Серёжа отложил газету, дядя Андрей вытер руки тряпкой.

— Ладно, — сказал дядя Серёжа. — Сходим, посмотрим. Позову дядю Витю из ветлечебницы, он в собаках понимает.

Через полчаса все собрались у магазина. Дядя Витя, пожилой мужчина в очках и с добрыми морщинками у глаз, нёс с собой чемоданчик с лекарствами и толстую верёвку. Мальчики шли сзади, выглядывали из-за широких отцовских спин.

Пёс всё так же лежал у крыльца. Увидев толпу, он снова зарычал, но в этот раз как-то слабее, с хрипом. Попытался встать, но тут же рухнул обратно и жалобно заскулил.

Дядя Витя подошёл ближе, присел на корточки и вдруг ахнул.

— Батюшки… Да у него лапа в капкане!

Все подошли ближе. Теперь и мальчики разглядели: передняя лапа пса была зажата ржавым железным капканом. Края впились в кожу, шерсть вокруг слиплась от крови. Пёс не мог встать, не мог убежать. Он лежал здесь, у магазина, и рычал от боли и страха, а вовсе не от злобы.

— Он здесь дня три сидит, — покачал головой дядя Витя. — Истощал совсем. Капкан, видать, с огорода какого-то старый, на кротов ставили, а пёс угодил. Рычал он вам не потому что злой, а потому что напуганный и раненый. Защищался.

Миша опустил глаза. Коля засопел и отвернулся.

Дядя Серёжа и дядя Андрей осторожно разжали капкан. Пёс взвизгнул, но не укусил — только лизнул дяде Вите руку. Ветеринар промыл рану, перевязал лапу чистым бинтом и достал шприц.

— Усыплять будем? — тихо спросил Коля.

— Усыплять, — кивнул дядя Витя. — Но не насовсем. Это снотворное, чтобы он поспал, пока я рану обрабатываю. А завтра уже на ноги встанет.

Мальчики выдохнули. Миша сбегал в магазин, купил буханку хлеба и палку колбасы. Пёс, уже сонный, слабо завилял хвостом и съел всё, что ему дали.

Дядя Витя улыбнулся и спросил:

— Ну что, герои, как назовём?

Миша посмотрел на чёрную лохматую шерсть и сказал:

— Дымок. Он чёрный, как дым из печки.

— Дымок, — согласился Коля. — Хорошее имя.

На следующий день Миша и Коля пришли к ветлечебнице. Пёс лежал на старой подстилке, лапа была чисто забинтована. Увидев мальчиков, он приподнял голову и тихо гавкнул — не зло, а приветливо.

Через неделю Дымок уже бегал по деревне, чуть прихрамывая. Он провожал мальчиков до магазина, спал на крыльце у Мишиного дома и честно сторожил двор. А когда кто-то чужой подходил близко, Дымок уже не рычал без причины — он просто внимательно смотрел и ждал: друг или враг?

А Миша и Коля на всю жизнь запомнили простую, но важную правду: то, что кажется злым и страшным, часто оказывается просто раненым и напуганным. Прежде чем судить — присмотрись.

---

Удачи, ТМ_Истории! ??

Не верю! Все ложь.

Отчаянный приступ

Шагает в очаг,

На благо столетнего

Дачного дня,

Безмятежный омут

Ослепительно слаб,

Глупец,

В этой жизни лишь я

И лишь печальный исход

Точно знает себя.

Точно знает каюк!

Как нести на спине,

Да сомнительно поле,

Однозначно известный поход.

Бывает ли счастье?

Не верю! Все ложь.

20.06.25

Ослепительно и звонко,

Беспощадно и страшно,

Отломили свой смысл.

Муравьи разрывали вражью хату,

Вероломно и горько,

Утомительно и смело,

Положили невинные души.

Кошка выблевывала божьих котят,

Тужась и гневясь,

Больно и срамно,

Не нужны ей бесполезные огрызки.

12.06.25

Начальный мой путь,

Почетен и гладок

Младенцу назло.

Слоистый денёчек

Ведет меня вдаль,

Захудало и свято

Несется впросак.

Апельсиновый коготь

Впивался в мой зад.

Беспощадно и жадно

Вкусил натощак.

Зеленый щелкунчик 

Стучал в небоскреб,

Прощальный божочек — 

Священый ковбой,

Опрятен и смят 

Потаённый погост.

Признав свою ничтожность

И конечность,

Он вылез,

Так и не поняв,

За что?

Ми́рское сознание,

Погубить себя –

На благо своим жилам,

В гневе осознав —

Жизнь лишь байка на колесах.

Нет терпенья, нет смиренья,

Как пройти на кладбище?

И в ненасытности поймать 

Осколок жизни,

Выкинув его на все 4 стороны.

Бежит-бежит в вонючий пруд,

А я за ними в небытие,

И все они уйдут, сбегут,

А мой стишок за ними проскочит

В глубинную нору.

Чтобы в ночи к нам явился пастух.

Римляне знали, что только зверь

Подгоняет несмышленных существ.

Великие философы жадно пожинали

Свои недозревшие плоды.

Вихрь же завертелся в феврале,

А серделей в гробу.

И терпеливый хмель с востока прибежит,

Воспрянув духом в свой законченный поток,

Покинь зловещий день.

Луна, воспой, когда падет Берлин,

И восхваляй своих былых сынов,

Конечный замок точно пал,

Покинем же зловещий рай.

Луна, воскрикни, божею зарей,

Ответ уж точно не заставит ждать,

Телесные побои сократят былинный смысл,

Покинут боги свой зловещий зад.

Играть давно не впрок,

Он сысканный разведчик,

И помирать уж не впервой.

Свирепо проломи свой смысл,

Или в забвенье уходя,

Ты позабудь прощальный доступ

К своим подковам и тернам.

И занесенный звездопад,

Чуть засланный, чуть огорченный,

Тебе вовек в служенье свет

Дурящую ограду принесет.

И больше ничего,

А где-то рядом лось промчался,

И мне на это ничего,

Всё солнышко светило в глазки,

Плевать хотел я на нее,

Воздушный бриз передавал привет,

Мне — ничего,

И даже мысль бежала от меня

И ничего.

ведь это так противно.

хотелось мне кричать,

чтобы все было дивно.

никто бы не услышал 

как вою я в лесу.

оттуда бы я вышел

не проронив слезу.

и стало бы спокойно,

и не было б тревог,

и точно бы не вспомнил

как сгорел пирог.

но я живу не в сказке

и в лес я не пошел.

все сделал по указке

и принял корвалол .

и новый день настанет ,

и встану я опять,

но если в душу глянуть

хочу всего лишь спать.

Стульчик и столик,

Чашечка чая и 

Смрадный душок

От покойников веет.

Нравится данная 

Мне обстановка,

Можно подумать,

Почем и зачем.

Только мешаются

Мне постоянно,

Охи и ахи,

Стуки и стоны.

Было бы все хорошо,

Только все шумы

Исходят из морга,

Где я всегда нахожусь.