Верлибр

Как всегда я не сплю,

Хвойные леса,

С того момента как в ад я попал,
Прошло с около двух недель.
От жары я, кажется, онемел,
И не встаю третий день с постель.

Он… как и обещал, прибрал к себе.
Кто «он»? Не знаю. Но к гончим, инкубам и бесам я меньше хочу,
По огромному дому красные лисички прыгают, мордашки вытянутые и пушистые.
Из чужих покоев я не слышу чужие имена.
Это значит что я, гость, тут один.

Пару раз я хозяева видел, 
Представиться не соизволил, нахал.
Видел же как мучаюсь, значиться о заботе наврал.

Но отмечу, что не… жалею.
Крылья я нижние потерял,
Но достоинство в бездну сердца не упало,
Я все еще могу отбиваться от огня.

И еще отмечу, «он» безумно красив.
Или заклел меня черт до дури.
Правда я ему в талию дышу, но это всего ничего.
Он зато может согреть, как наверху не делали никак и никогда,
Вечная мерзлота и прохлада, да.

Под светские монологи его каждый раз засыпаю,
Хотя латынь я ни капли не знаю и не понимаю,
Каждое слово словно молитва,
В соборе не слышал подобных, и сердце колотится и болит.

Глаза как рубины, луга на земле, 
Светятся желтым, спасибо говорят красной луне.
Клычки не большие,
Хоть и раны долго от них заживают,
Руки нежные, постоянно ухаживают,
Ласкают и гладят.
Дыхание перехватывает.

А главное… еле заметный волчий хвост,
В темноте замка, в узорах восточных,
Не заметно переливов шерстихолодных.
Ушек или нет, или их не видно,
Но даже без них его лицо мне мило.

Мне резко не хуже с ним, не боюсь молний и небес наказанья,
Но продолжу писать лишь тогда,
Когда в небе скроется адское пламенное знамя.

Я пишу портреты, Евангелия мотивы
Скользят маслом по холсту,
И Адам кусает плод сливы,
Скользит по шее змей, словно изо́гнутый луч.

Цокаю, свет не тот,
И у Евы лик совсем не тот.
Как я должен был внять, что проиходет в холоду,
В Эдемском саду?
Я крест не ношу, и не пью святуюводу.

Все же слишком пёстро,
Где трагичность у мазка?
Вылезаю из коморки, у преисподни пусто.
Слышу острым ухом, рвется ткань ниже небес.

И девушка громко падает на скалы,
Обжигается, на коленях стоит.
Ева. Точь в точь, и волос также струится с шеи,
И взгляд невинен, предан Боже.

Медленно сзади подходя прижимаю малую к груди,
«Ubi est, floretta mea, et unde venistis? Exules de caelo sicut Lucifer olim fuit?»
Тихо шепчу я.

Она не отзывается, легко прильнывает к груди.
Схвачена муза,
Как в сетку медуза,
Я допишу святых грешников лик.

У тебя белые крылья, и не два,
Считать не могу.
Я смотрю на тебя, медленно слепею.
Начинает болеть голова.
Зачем ты пришел? Чего-то хотел? Крестик на груди у меня есть.
В церковь три раза в неделю хожу,
И всегда посещаю службу.
Ты нашел мой грех неискупленный,
Грязный и в душе томленый?
Прости, прости меня, о Боже.
Милый, праведный Отец,
Архангел мой, хранитель Божий,
Сбежавший помочь мне с высоких небес.
В глазах жгет, я слепею? Бредни адского сброда, нет!
Как можно слепнуть от ангельской красоты?
Или лжет мне Библия и ветхий Завет?



Я ошиблась. Вот так. 
Платье порвала об пики преисподни.
Да, это ангел был, но нет, я думала что он… праведный.
Он за грех невыкупленный, прожигавший дыру в душе
Сослал вниз, в адское пламя.
Гореть.
Меня с колен поднимает чертенок, 
Руки сильны, лицо… человечно-молодо.
Торс оголен!.. Но красив. Атлет?.. Или меня по-новому посещает бред?
Он меня поднимает, ласкает,
Гладит и к себе прижимает
Рожки изогнуты, копытцем по горячей земле стучит,
На ушко мне что-то говорит.
Щеки краснеют, сердце стучит.
Нет, колотит! Из грудной клетки рвется к оборванцу!
Я что же… Я теперь не невинна, буду гнить под адской акацией?
Не хочу!
Но отстраниться от него не могу.
Я лишь ближе прильнув опираюсь ему на грудь.
Попалась на крючок инкуба. Вот твой страшный черный грех, милочка.
А могла опереться на плечо ангела и умыть в ладане личико.
Потерялась в объятиях искушения плотского, обречена на похоти кругу,
Выть и молить о пощаде и идти по кругу.

Ты расправляешь уши и хвост,
Впервые чувствуя себя молодой.
Ненадолго. Подожгут и подкинут в огонь хворост,
Облезла лисица, не устояла перед веры толпой.

Третий твой хвост. Думаешь многого повидала?
В грудь вонзили меч стальной.
Подле тебя сакура увядала.
Он был охотник, ложь, судьба была таковой.

Седьмой, ты не молода,
Но выглядешь как пришедшая только гейша со двора.
Ты, вообще, ей и притворяешься,
Ищешь того, виновника смерти. Раскусили.
Распяли на сливе, тело валялось под соком плодов и купалось в рассвета лучах.

Девятихвостая лисичка, последний хвост, тебе пятьсот,
И столько же мужчин на фронте из дня в день перегибало.
А ты все ищешь не того.
Мало тебе слив и ив, веревок, саблей и девицы продажной рутин,
Ты также мала и также глупа,
Доказала это, полюбив в третий хвост лжеца.

Смотрю вокруг,
Взглядом черчу круг,
Люди уставшие на двух идут,
Обнажаю неведимый из-за пазухи кнут,
Осматриваю из стекла на пруд,
Мне ясно — сферы разноцветные лгут.
Почему они врут?
Дело чьих рук?
Может тех, кто погиб тут от мук?
На дереве жгу черную звезду,
Прямо к девчушке в углу иду,
Она пугается, отстраняется,
Стеклышко красным заливается,
Исчезают в тумане люди на двух,
Из сумки достаю пару трав и лопух.
Жгу, толчу, осыпаю вокруг,
Узнаю от голоса слева, дом ранее публичный и хранитель адских слуг,
Так вот почему кусочки мозаики лгут.

В окно мне бьет молнии свет,
Передаёт по воде людям новый завет,
Является из пены тёмный силует
Красной девы жемчужной, она на лапах добирается до церкви ворот,
Кричат где-то в небе вороны.
Кожанные волосы алые девы струяться из океана на берег песчаный,
Вьются, летят, в сторону метаются,
В них вижу гневных рук сжатие и искажённые криком лица,
До церкви дева не дошла, упала перед медным кольцом,
Обнажая все девять чешуйчатых хвостов.

Мое желанье таково,
Провести остаток дня
В гноя царстве, море крови
Видеть как течет струя.

Пепел падает на рану,
Тот «секретный ингредиент»
И каждый провод лезвием по коже,
Сопровождает алый градиент.

Пусть течет река из крови,
Слез, перекеси и зеленки.
Поперек веду разок,
Жизни миг уже коротк.

Не говори — я так отчаялась, что все слова мне лишне. 

В ночном переулке из далека фонарь светит,
Меня красной полосой черный ворон с крыши метит.
Я поджигаю сигарету, в меня дым летит,
Огнём засветятся ладони, в бумаге табак загорит.

Милый друг на крышах каменных,
Смелее, поднимай ружье, стреляй в пленных.
Поднимаю руки, спиной к стенке, правда, хватит с меня попыток выжить чётных.
Поднимаешь, целишься, и выстрел, в голове барабанная дробь.

Слышало пол района как только что прогнал мои страданья прочь
Черный ловелас под светом голубой луны.
Холодной волной сметает остатки боли алкоголь, обработана рана холодным скальпеля серебром.
Это он.

Мне третий месяц сниться пар от табака твоих сигар,
Мне третий месяц кажется что скоро будет мой последний вечер,
И я скоро буду мнимо гнаться за тобой в овраг,
И скоро… нет, не мой последний вечер,
А будет из груди торчать сотня воспоминаний о тебе, сотня острых мечей.

Я проиграл в твои игры, мои молитвы были слышны чаще чем твой гневный крик,
Не смогу быть больше тем молодым и гордым,
Растерял в ночи твоей постели каждый жизни миг.
… Я долго буду помнить твой шлейф сигар и в доме моем трубки дым.

А колесо сансары — рок для тебя,
То мой ответ и моя длань, убившая с размаха.
Ты думал — я сломаюсь, сгорю без огня?
Нет. Я — буря, я — пепел, я — та самая плаха.
Июньский свет, как призрак, на ладонях,
В нем отголоски встреч, а голос твой в иконах,
Что я сожгла в огне бессонных дум,
Где каждый шаг — как сердце, сбитое о шум.
И вновь июнь, и вновь всё те же песни
Звучат в ушах и с ними вместе Читаю вновь я строки те немые Что были так близки, а стали роковые.
И вновь июнь, и всё те же слова, Но в них больше яда, чем в бокале вина.
Ты — звон пустоты, что гласят зеркала,
Я — та, что с тобой никогда не спала.
И вновь июнь, и вновь всё та же сцена:
Ты — жалкий бог, ты в храме собственного тлена.
А я — твой страх, твой ритм, твой звон в ушах,
Что глушит покой, рассыпаясь в словах.
А в воздухе странный и резкий скачок, хруст реальности в клочья,
Словно сорвался курок и поздно впрочем.
Ты выжег мне душу — я выжгла твой мир,
Без жалости, боли, без слов и без лир.
Ты выжег мне душу, оставил следы 
Я выжгу тебе тишину изнутри.
Ты строил свой трон из обмана и лжи,
Теперь я — твой демон. Смотри и беги.
Мне стало сложно принимать твой яд,
Я больше не глотаю — я плюю назад.
Моя обида — сталь, а моя месть — закон,
И каждый мой шаг — это твой рубикон.
Мне стало тесно в объятиях лжи, Я больше не гнусь, не прошу, не дрожу.
Моя обида — не крик, а туман,
Что стелется в сны и срывает обман.
Я берегла в сече чувство — ты порвал его в клочья,
Врал на рассветах так тонко и точно
Теперь — не слёзы, теперь — не мольбы,
А пепел и холод в венах судьбы. Ты верил в силу? Так вот тебе яд, Что я копила веками в себе наугад.
Ты заклинал — теперь вкуси заклятье,
Я встану с тенью и болью в стальном объятье.
Теперь мой голос — камень и тяжесть на грудь,
Теперь мои глаза — те, куда не взглянуть.
Не из тоски всё — не надейся на боль,
Одна лишь была мысль всадить в тебя сталь и вопль.
Ты знал — я пламя. Но принял за искру,
Смотрел как молча крича и себя ломая тону.
Сейчас ты слышишь? В тишине стучит мой шаг,
Забуду, но тебя я не прощу вот так. 
Мои шаги — как отсчёт на часах, Когда умирают в своих же грехах. И вот ты стоишь, такой хрупкий и ложный…
Скажи: каково на вкус быть ненужным?
Ты обронил меня. Смотри, как встаю.
По кускам, по капле, в своём адском строю.
Я иду. Без слёз. Без жалости. В тени.
От любви — остались огни.
Ты слышишь? В моем молчании — суд.
Не клинком, а взглядом я режу и жгу.
Я не кричу — я просто ушла, Оставив тебе твои «если» и «да». Ты — тонкий фужер, что трескается в ладони,
А я — не рука, я ветер на склоне. С тобой — всё казалось почти и почти,
Но со мной только вечно на другой высоте.
Ты — отблеск надежды в треснувшем стекле,
Что кажется ясным лишь в мутной воде.
Ты — нота фальшивая в чистом хоре,
Ты — тень на рассвете, ты — эхо во взоре.
Ты сам для себя — бесконечный обман
Ты станешь воспоминанием, тихим и пустым.
И я ушла. Не с проклятьем — с тишиной.
Ты — сам себе крест. Я — себе дом и покой.
Твоя натянутая правда как ветка в снегу,
Слишком изящно лжёшь себе самому.
Ты больше не враг — ты набросок теней,
Карикатура мечты без корней.
В словах твоих — шелест не сказанных дел,
Твои горизонты — нарисованный мел.
Ты — будто бы голос, но с выдохом пыли,
Ты был… но таким, каким быть не смел.
Ты жил, отражаясь в чужих восхищеньях,
Питаясь чужими тенями решений. Но ночь без огня не зовут очагом Ты путал любовь с тем, кто не был с тобой.
И вот ты стоишь, оседая в себе,
В величии, сшитом из нитей мольбы.
С глазами, где прежде был пепел и лёд - 
Теперь только пусто. Уже и не жжёт.
Ты потёртая страница в книге моей зимы, сломанный капкан. Сам заложник слов, где ты — и судья, и шаман. 
И это не месть — это мой путь и мой знак,
Ты прав — свет сильнее, когда кончается мрак.
Я — не с тобой. И даже не против. И не твой шепот ласкает мне сны. Не о тебе мои строки и ноты 
Я - выше. Я — дальше. Я — вне.
18.06.25

Центральная площадь, камень и скот, 
Люди в ветровках и множество запахов нот,
Рядом с мясом странным лавка, похоже на свинину, но фальшива улыбка мясника.
Слева в красках сладости, вата, карамель, попкорн,
Но кажется мне, или в нем чей-то зуб. Неважно,
Справа овощи и фрукты, добродушный мужичок,
Но больно мягкое и твердое все. Пластик, или что?
Прям перед носом грибы:
Лисички, шампиньоны и… это что, мухоморы? Или новый сорт таков?
Вдохнуть я полной грудью не успев над головой несётся стаей орловой крик салюта,
Звенят колокола в соборе, слышны молитвы и вознесенские упады на колени.
В глазах рябит и все плывет, и мясо худе пахнет,
И ясно вижу как течет и сладость и морковь.
Я на ногах еле держусь, к горлу ком, к рукам весь кровоток,
Набухают вены и в конечном счете ударяясь головой об асфальт каме́нный,
Я вижу вспышки света, и образы полуодетых женщин.
Опять проснусь я от кошмара в холодном поту или все заправду,
И тот пакетик у аллей был вброшен не случайно?

Медленно спускаются твои руки от груди,
Падаю на колени, ты склоняешь меня ближе к тени,
В темноте не увижу твоих темных глаз и мыслей в голове.
Я не удержусь от поцелуя румяных дуг окна,
В которые ты выжмешь меня.

От двадцати начну отчет,
На сорок– упаду.
И правда уж не вспомню я твоих горячих губ,
В Раю дадут мне счастья, но рвусь влекомая фантомными руками вниз,
Там ждет меня капризный магмы бриз.
Стоит подле Сатана и потирая руки я слышу спереди и сзади твой теперь холодный голос;

«Здравствуй любимая ведьма, душа была вкусна, платилась телом,
Пора тогда познать насколько полны любви мои нынешние меры
Для грешников в котле вода кипит, для тебя особый жгучий вод–постель набитая из шкур твоих волос и бесовских трупов»