Мистика и эзотерика

Скоро школа,

Скоро ад,

Там не обойдется без подкола 

И слез вечный водопад!

Куча домашнего задания,

Минуты свободной нет!

Утром без особого желания

Доедаю незкусный омлет!

В темноте иду в школу 

Сегодня сново уроков семь

Под машину может прыгнуть по приколу?

Опять насмарку пройдет день..

Ночной порой, 
когда все тени оживают, 
и лунный свет
дорожку серебрит, 
приходит он, 
моё видение! 

Шурша одеждой — ветерком, 
ступает осторожно, 
но половицы выдают -
скрипучим голосом поют, 
меня от страха всю сжимает
и от холодного дыхания, 
как лист осиновый дрожжу, 
но встречу с призраком
я жду! 

Дверь тихонько отворилась
— призрак в белом одеянии, 
в тумане спрятано лицо, 
а в голове моей слова -
меня не бойся, 
я, умер там на поле боя, 
а здесь живой, 
ты, слышишь голос мой? 

Я, на земле с тобой остался, 
ты вспомни, 
я, любил тебя! 
То, бабушка была моя! 
Ты, на неё очень похожа, 
она жива, или как я? 
Она, как Ангел прилетает
и мне во многом помогает, 
взлетай и ты на небеса! 

Я не могу, 
землёю схвачен, 
на ней я призраком живу, 
к тебе погреться прихожу, 
прошу, 
не прогоняй меня! 

Мой страх исчез, 
мы с ним болтали до рассвета, 
когда пропели петухи, 
он растворил себя в тумане, 
взмахнув одеждой, 
как крылом! 

Я, лежу, соображаю, 
моё видение — это сон
или правда это было? 
Я, не боюсь ночных видений, 
могу я с ними говорить, 
тепло сердечное дарить
и жизнь прожить
под их защитой! 

Мои герои не дают мне спать,
Они приходят в полночь, как прилив,
Их голоса — то шёпот, то рыданье,
То звон мечей, то тихий перелив.

Они не просят хлеба иль ночлега,
Им не нужны ни ласка, ни покой,
Они — как тени у чужого берега,
Где каждый камень помнит свою Боль

Я вижу их — в дыму, в пыли, в тумане,
С разбитым сердцем, с правдой на устах,
Они идут по выжженной поляне,
Где даже ветер стынет впопыхах.

Один — поэт, распятый на странице,
Другой — боец, забывший свой приказ,
У третьей — слёзы на ресницах-спицах,
И каждый ждёт свой судьбоносный час.

Они мне шепчут: «Хватит спать, не надо!
Мы сами знаем, как кончают дни», —
Но я без них — как пуля без приклада,
Как стих без рифмы, как огонь в тени.

Я пробовал молиться, но беззвучно,
Я пробовал забыть — но каждый звук
Мне возвращал их поступь и созвучье,
И я опять их брал на мягкий крюк.

Мои герои не дают мне спать,
Но я без них — ничтожная страница,
Я буду с ними горевать и ждать,
Покуда смерть не ляжет на страницу…

А утром я, разбитый, но живой,
Встаю, как воин, призраками званный,
И снова вижу мир, что был иной,
Покой Моим Героям Долгожданный...

Черный человек, мой спутник полуночный,
Ты входишь тихо, не спросив ключей.
Ты — отзвук дней, что прожиты нарочно,
Ты — горький мед несбывшихся речей.

Ты шепчешь мне: «Ты — пьяница и вор,
Ты — лгун, что носит маску вдохновенья.
Твой стих — лишь черный, обгоревший сор,
Твоя любовь — гнилое наважденье».

О, черный гость! Зачем в глухой мой час
Ты раздираешь старые порезы?
В твоих руках прогнивший контрабас
В твоих речах — чужие, злые грезы.

Я сам бросал слова в ночной костер,
Я сам топил мечты в вине и драме.
Но кто ты, кто? Мой зазеркальный хор?
Мой грех, обросший черными стихами?

Ты — совесть, что не спит в моем шкафу,
Ты — страх, что я — не то, чем быть стараюсь.
Ты — память, что целует наяву
Моей души растерзанную стаю.

Но ты — не враг. Ты — выжженная степь
Во мне самом, где нет воды и крова.
Ты — тот, кто учит жить, когда на сердце Цепь
И кто молчит, когда мне нужно слово.

Так сядь со мной. Налей и мне вина.
Расскажем вместе сказку без морали.
Ты — темнота, что светом стать должна,
Ты — Человек, которого мы ждали

Но если завтра ты уйдешь на свет,
Оставь мне тишину и пыль дороги.
Ты нужен мне, мой Чёрный Силуэт —
Без боли нет ни песни, ни тревоги...

Он был обычным — в серой куртке, с чашкой остывшего чая,
Листал страницы, не зная, что мир уже тихо сгорает.
«Три способа выжить в разрушенном мире» — строки, как клятва,
Впечатались в память, звеня, словно сталь, беспощадно и свято.

Он знал повороты, ловушки, все скрытые злые устои,
Читал между строк, где таились угрозы, что станут судьбою.
Сценарии, скрытые акты, туманные, злые главы —
Он видел всё это заранее, без права на «может быть», без пощады.

А мир вдруг шагнул сквозь экран, сквозь буквы и строчки, и тени,
Смешав вымысел с кровью, с бедой, с ледяным откровеньем.
И там, где герой должен быть сильным, сверкающим, гордым,
Он выбрал быть тихим, но твёрдым — надёжным, упрямым, упорным.

Сквозь Зелёную зону, сквозь маски, сквозь страх и чужие интриги,
Сквозь битвы, где небо горит, и где рушатся вечные лиги,
Он шёл, прикрывая друзей, не крича о подвигах громко,
Как будто весь мир балансировал на его ладони негромко.

Он терял тех, кто стал дороже любых наград и признаний,
Сжимал кулаки, чтоб не рухнуть под тяжестью этих прощаний.
Но снова вставал, даже если земля уходила из-под ног,
Ведь если он сдастся — не будет ни шанса, ни света, ни дорог.

Созвездия шепчут легенды, сплетая из подвигов нити,
Про «Демонического короля», про того, кто сумел всё изменить.
А он всё ещё помнит тот вечер, тот миг до начала кошмара,
Когда он был просто читателем — и верил в счастливый финал без удара.

Теперь он — тот самый сценарий, тот самый решающий акт,
Тот, кто держит реальность, чтоб мир не рассыпался в мрак.
Не ради славы, не ради титулов, громких имён и корон —
А ради тех, кто рядом, кто верит, кто смотрит ему вслед, в унисон.

Пусть скажут: «Он знал все ходы — вот и выжил, вот и сумел».
Но в этом «знал» было больше, чем тысяча битв и предельных пределов.
Он нёс на плечах не силу, а тяжесть чужих историй и снов,
И каждый раз выбирал: «Я останусь. Я здесь. Я готов».

Я лежу в темноте.
Вокруг пустота.
Шторы закрыли мне взор из окна.
На часах три утра, я смотрю в потолок
Чувство тепла ощущаю у ног

Стоп. Я не один.
На меня кто то смотрит!
В углу стоит силует, он наблюдает за мною.
Сковало от страха, я прищурил глаза
Протёр их ладонью, закрыл до конца.

Моё одеяло начало шевелиться,
Я чувствую запах, который мне снится
Во рту вкус железа, я теряю сознание
Он что сейчас здесь?
Вдруг всё стало понятно.

Потерянный воин,
Воюет с судьбою.
Меч рассекает туман,
Открывая жестокость людскую. 

Скупость, осуждения, предательства и обман.
Список не мал, но зачем от случая к случаю,
Люд молиться в светлый небосклон,
Прося прощения и помощи зачастую? 

Не услышит их бог, ангел, дух или шайтан. Услышит лишь воин, в войне с судьбою. Посмотрит в рассечённый мечом туман, Падет с небес на землю, облитую кровью. 

Отбросив свой меч, увидит лживый притон.
Опустив руки, пропитается ужасом и болью.
Обернется с отчаянием на свой гарнизон, Осознав, что был слеп рискуя жизнью. 

Будучи предан, отправится в свой бастион.
Уйдет в забвение по своему желанию. Судьба отомстит люду за сокрытие тайн,
За предательство война по наитию. 

Самой ей стало жаль воина тлен.
Умысел людской, проходил красной нитью, 
Но не видел воин его с давних времён, Воевал лишь с потом и кровью 

Чтобы исполнить людской моветон. Переписать фабулу предписанной судьбою.
Она отомстит по эшелону за обман, Заставит ответить за предательство кровью. 

В Акацуки ночь ложится тяжёлой рукой,
А «Гелиос» встаёт — как рассвет над бедой.
Не ради славы, не ради пустых похвал —
Чтоб город, что рушится, кто‑то всё же спасал.
***

Эйджи Арашиба — впереди, как знак пути,
Он знает: сила — в том, чтоб не свернуть с дороги.
Он помнит каждый крик, что тонет в темноте,
И держит слово твёрдо, без лишней суеты и лжи.

А рядом — Ямато Кай, принявший тяжёлый груз,
Знак «Гелиоса» теперь горит на его груди.
Он шепчет тихо: «Я не забуду тот час и миг,
Когда ты заслонил меня, не думая о себе».
***
Кагами — острый взгляд, что режет мрак насквозь. 
В его движениях — точность, как у стали в час удара,
Он не верит слухам, не глотает лживый яд.
Если тьма сгустится, если враг шагнёт вперёд,
Кагами встретит бурю — и не дрогнет, не уйдёт.
***

Казума — молчаливый, стальной, как клинок в ножнах,
Его спокойствие — щит, когда всё летит вразнос.
Он не бросается в бой, не ищет дешёвой славы,
Но если враг шагнёт на их путь, он станет стеной всерьёз.
***

Банри — тот, кто слышит шёпот переулков и теней,
Кто знает, где прячется ложь, а где — искренний свет.
Он связывает отряд, когда слова не нужны совсем,
И чувствует город, как собственное сердце, без прикрас и бед.
***
А Фенрир — словно буря, что рвётся из‑под земли,
В его движениях — дикая, яростная свобода.
Он рычит на тьму, не признавая ни правил, ни цепей,
И бьётся так, будто от этого зависит сама природа.
***

Так «Гелиос» стоит — не просто отряд, не просто клан,
А сплетение судеб, характеров и дорог.
Эйджи ведёт вперёд, сквозь грохот и ураган,
А остальные держат строй, не опуская рук.
***
Пусть «Артемис» смотрит с холодных, ледяных высот,
Пусть «Закат» шепчет о крови в глухих, тёмных углах.
«Гелиос» не дрогнет, не свернёт, не предаст свой долг —
Ведь свет рождается там, где тьма сгущается в прах.
***

И если небо обрушится сталью на их плечи вниз,
Если кольцо врагов сожмётся до предела вдруг,
Они встанут плечом к плечу — без лишних, пустых фраз,
Потому что вместе они — не просто сила, а сам дух.

Акацуки помнит каждый их шаг, каждый шрам и след,
Каждый миг, когда кто‑то не отступил, не сломался, не предал.
«Гелиос» горит — и в этом пламени есть ответ:
Город будет спасён, пока эти сердца не устали.

В дыму и грохоте застывших улиц Акацуки,
Где тени шепчут о пролитой крови без слов,
Эйджи шагал сквозь вихрь стальной и злой бури,
Храня в груди не славу — а груз чужих миров.

Он был щитом для тех, кто в темноте дрожал,
Не ждал наград, не верил в лёгкие пути.
А город, словно зверь, всё рвал и разрушал,
Пытаясь гордость и веру в людях стереть с земли.

И вдруг — удар, полёт проклятой, злой пули,
Что метила в силу, в знак, в саму его суть.
Ямато шаг вперёд сделал без раздумий,
Чтоб заслонить того, кто стал ему как путь.

В тот миг не страх, а свет в глазах его пылал:
«Пусть я паду, но ты продолжишь этот бой!»
Он принял боль, что мир безжалостно кидал,
Став тихим эхом, что звучит над мостовой.

Эйджи застыл, не в силах слово прошептать,
Увидев, как слабеет тот, кто встал стеной.
Он знал: нельзя позволить тьме победу взять,
И потому решился на шаг самый роковой.

Снял с себя знак, что делал неуязвимым,
Вложил в ладонь Ямато тяжесть всех дорог.
«Теперь ты — страж, теперь ты — голос здесь единый,
Пусть Цербер станет сердцем, что не знает страх и рок».

Теперь вдвоём они стоят на грани тьмы и света,
Один — с огнём, что раньше был его судьбой,
Другой — с пустотой, где прежде билась сила где‑то,
Но с верой, что их путь не станет здесь игрой.

Акацуки всё так же дышит гарью и сталью,
Но в этом шуме слышен тихий, твёрдый шаг.
Два сердца, две судьбы, сплетённые случайно,
Теперь — один клинок, один незримый флаг.
***

И ночь легла на крыши, словно тяжкий груз,
Акацуки не умеет забывать потерь.
Эйджи смотрел на город — мрачный, злой союз
Тени и стали, что ломает судьбы теперь.

Он больше не герой, не знак, не вечный щит,
В груди — лишь пульс, что бьётся тише, чем всегда.
Но голос Ямато в шуме улиц звучит,
Как клятва, что не сгинет в пепле никогда.

«Я не забуду, — шепчет Ямато сквозь туман, —
Тот миг, когда ты всё отдал, не прося взамен.
Теперь мой долг — держать этот проклятый план,
Не дать тьме поглотить надежду средь руин и стен».

И Цербер на его плече горит огнём,
Не как печать героя, а как след пути.
Он учится быть сильным, жить чужим добром,
Сквозь боль, сквозь страх, сквозь то, что хочется уйти.

А Эйджи рядом — тихий, твёрдый, как скала,
Без силы, но с тем знанием, что крепче всех мечей.
Он шепчет: «Если тьма вдруг станет слишком зла,
Я встану снова. Даже без знаков. Без огней».

Так в городе, где каждый шаг — как приговор,
Где небо давит сталью, а воздух — как яд,
Они идут вперёд, сквозь бурю и позор,
Два сердца, что не дрогнут, даже если мир молчит подряд.

Пусть шрамы говорят громче, чем любые слова,
Пусть шрам на сердце — тоже знак, что ты живой.
Акацуки всё ещё верит, что есть права
На свет, на путь, на шанс остаться здесь собой.

Его жизнью стали ночи,

Он не закричит «спаси».

Стоя лихо, вопреки

Тихой пустоте в груди.

Задушит тлеющих живых,

Замирая тем кошмаром.

В комнате — перед вами,

Насаждая в глаза страх,

Своей кромешной пустотой,

Нависнет жутью над душой.

Вот он стоит — в полуистлевшем фраке,
Смычок — как луч, упавший с высоты.
В его руках — мозоли как рыданья знаки,
И хрупкий мир из струн и темноты.

Он к скрипке льнёт, как к женщине любимой,
Погладив гриф — ладонью, как плечо.
Весь зал затих. Лишь свет — неумолимый —
Дрожит на плоскостях так горячо.

Он помнит Их, кто в партере смотрели
С тоской в глазах, с надеждой на зарю.
Он их любовь увидел в тех Глазах что побледнели
Смычком Он стёр Их времени кору.

Ах, скрипка! Ты — распятое бессилье
Лететь туда, где нет ни слов, ни нот.
Ты — стон души, разорванной на крылья,
Которым смерть даёт обратный ход.

И, заломив смычок над головою,
Он струны рвёт — до звонкой тишины.
Он стал одной сплошною раной-болью,
Он — голос Тех, кто больше не слышны...

Ночь стелет мрак, как бархат, на карнизы,
Луна — как бледный вдовий лик в окне.
Он — чёрный страж, он — вестник мертвой тризы,
Он — тень, что дремлет на старинной башне, в тишине.

Крылатый вестник, связь тоски и дыма,
Он каркает — и стынет в жилах кровь.
Его перо — как боль неотвратима,
Его глаза — как незажившая любовь.

Он помнит всё: и взмах плаща, и крики,
И прядь волос, упавшую на снег.
Он — памяти хранитель многоликий,
Он — времени замедленный побег.

Сидит, нахохлившись, над аркой старой,
Где прежде клятвы жаркие звучали.
И смотрит вдаль — туда, где тень скиталась
С улыбкой той, что мы давно уж растеряли.

О, ворон, брат мой! Сердце — как воронка,
В ней кружит Цель, как осень — жёлтый лист.
Твой клюв — вопрос, твой взгляд — сплошная кромка,
Где мир земной с небесным слился ввысь.

Ты не пророк, но истина в гортани
Твоей звучит как похоронный звон.
Ты — боль, что носит траурное знамя,
Ты — вечности суровый махаон.

Я подниму ладонь — и ты слетаешь,
Садишься ближе, холоден и тих.
И в тишине мы оба понимаем:
Нет слов меж нас — лишь эхо дней пустых.

Ты не ответишь — и не надо, право,
Я сам допью отравленный фиал.
Смерть — не конец, она лишь переправа,
Где каждый — и палач, и трибунал.

Взгляни: роса на мраморе, как слёзы,
И ветер треплет выцветший плюмаж.
Мы — два крыла одной беззвучной прозы,
Мы — тьмы и света равный антураж.

Ты будешь жить, когда погаснут свечи,
Когда мой голос стихнет, как мечта.
Ты — строчка, что не будет искалечена,
Ты — вечная, немая красота.

Так пей же ночь из чаши одиночной,
Мой чёрный брат, мой сторож у дверей.
Мы оба — дань эпохе многострочной,
Мы оба — стон забытых алтарей.

И если кто-то спросит: «Что есть вечность?»
Я укажу на твой недвижный взгляд.
В нём — всех прощаний горькая конечность,
В нём — всех начал неведомый заряд.

Останься здесь, храни мои руины,
Доколе луны не сойдут с орбит.
Мы — две судьбы, две чёрные вершины,
Над пропастью, где сердце больше не болит...

В тумане средь ириса бродит лиса.

Что ищет иль прячет в том месте она?

В зубах своих веточку ивы несёт,

И к яме она неглубокой идёт.

А в яме той страшной лисенок скулит.

Случайно тогда он туда угодил.

Из ямы не может он выбраться той,

Не знает как справиться с этой бедой.

Тогда протянула ему ветку мать

И тут же зубами он смог её взять.

Из ямы спасает ребенка лиса.

Но тут из тумана напрыгнул сапсан.

Он в шкуру лисицы впил когти свои

И вот сквозь туман загорелись огни...

Явленье охотников свет означал

Сапсан же хозяевам что-то кричал.

О птице забыв, но от боли кряхтя,

Всё тащит лисица на волю дитя.

Лисёнок как только наружу попав

Тотчас же от драки в кусты убежал.

И в это мгновение, в этот же час.

Жестокая битва для них началась.

Два хищника бьются, их жизнь на кону

Но цели иные же в этом бою.

Казалось, что битву сапсан проиграл

Удара последнего он ожидал.

Но выстрел как гром над главой зазвучал:

Охотник жестокий в лисицу попал.

Сражаясь с судьбою, но ей проиграв,

Упала на гущу безжизненных трав.

Охота успешна, но смысла в ней нет:

Она — развлеченье для этих людей!

Ребенок вернулся за мамой своей.

Забыв о злодеях, прижался он к ней.

От страха и горя лисенок скулит.

Убийцы смеялись, но после ушли...

По глупости гордой иль чёрной душе

Был брошен сапсан домирать на земле.

Спокойно взирает, как свет угасал,

Он стал им ненужен — и раб это знал...

Те люди считают, что Богу под стать,

Но тяжко мне как-то людьми их считать!

Смеяться над жизнью, со смертью играть...

Да вот суждено им в тумане пропасть.

И в белом тумане, где ирис растёт

Совсем одинокий лисенок живёт.

И молвят, что если за ним побежать,

То можно навеки в той яме застрять.

«Не бойся, это ремесло.
Свой хлеб кто как умеет жнёт.
Мы счастье быстрое даём -
Народ его с руками рвёт!» -

Созвездник, чтоб его, красив -
Цветами много украшают;
Но вот пыльца — другой мотив...
Она частенько убивает!

Нередко кто-то потеряет
Ребёнка, мать или отца...
Тогда пылюку ту вдыхает -
И будто близкого лица

Он никогда и не терял;
Часами бред свой ублажает.
Потом трезвеет — а петля
Уже на потолочек тянет.

И вот наставник самый первый
Меня на промысел водил:
Пыльцу ловили… богатели...
Меня преемником растил.

Я помню, как мы заходили
На поле Старого меча,
Бродяг туда же приводили
И там рубили от плеча -

А через год на этой «клумбе»
Достаток наш и цвёл, и пах!
Но нас однажды шуганули -
Наставник сгинул в кандалах.

Пыльцу мы звали «Звездочёт»,
Когда несчастным продавали.
Поверь, я сам не знаю счёт,
По сколько в год мы… убивали.

Предложат — лучше откажись,
Когда желание накатит
Призвать отпущенную жизнь...
Как будто собственной не хватит!

Я никогда не сбегу.

У него есть стекло.

Можешь меня в него обернуть?

Ранив кожу мою

Уйду задыхаясь чуть