Белый и вольный стих

Я бродил по своим снам безмятежным,

Тешил спокойствие нежно. 

Как в книжке среди облаков, 

В моем царстве красочных снов. 

▹

Там были родные мне люди, 

Которых давно уже нет. 

И самые счастливые моменты, 

Ветер прогонял много бед. 

▹

В какой то момент я увидел, 

Что за мной наблюдает ребенок. 

Я не знал, кто это, чей он, 

Но будто родной он, чертенок. 

▹

Мое сердце заколотилось, 

Я робко её позвал, 

И подбежала ко мне девчонка, 

Вся, бедняжка, в слезах. 

▹

Она вцепилась в подол того платья, 

В котором по снам я гулял. 

И тихо рыдала стояла, 

И я вместе с ней там рыдал. 

▹

Когда подняла та глаза, 

Я увидел столько в них боли. 

Страх, одиночество, вина, 

И много любви, и горя. 

▹

Я не знал, кто она, чья, 

Но я обнял её как родную. 

Я понял, этот ребенок — я. 

Я закопал в себе частичку живую. 

▹

Прости, бедняжка, сбежал, 

Я сбежал от того, что болело. 

Я думал, тоску ту прогнал, 

Но просто накрыл тебя пеплом. 

▹

Давай начнем все с начала, 

Я буду любить тебя вечно, 

И всё, что тогда закопал -

Поставлю этому свечку. 

▹

Пусть улетит оно пламенем, 

А я тебя теперь защищаю. 

Тебе не хватало любви, 

Я это всё наверстаю. 

Румянец сакуры в тиши

Мне напоминает о глуши —

О той, где раньше я жила ,

О том, как продали меня.

Когда багряная луна коснётся тела

И день останется без дела,

Свою же роль начну и я —

Ведь это вечная игра!

Я Кукла из фарфора и нити на руках,

И прячу я тоску в тех ярких веерах.

Пусть приносят золото, пусть поёт струна —

В этом чужом мире я все жду у тебя

И гейшей все прозвали другие же меня...

Белилами я спрячу бремя,

И вторит Окаа-сан: «Пришло то время!»

Я вольным танцем до утра,

Под звуки песни сямисэна...

И будто я в фарфор облечена,

И будто с куклою игра 

Я лишь всего-то навсего марионетка:

Меня лишь потяни за нить —

И снова по той сцене плыть.

И так всю жизнь,

И так всё время...

Ведь гейшей быть — тяжёлое стремленье.

Но вынуждают те слова,

Что сюда продали меня —

Свой долг семьи я выплатить должна.

А то была баснословная цена:

Моей семье и сёстрам хватит —

На замок тот иль те хоромы!

Видать им золотые горы,

И сёстры не пойдут за мною...

Ведь мой позор — их чистый путь,

Дабы к окия им не прильнуть.

А мне-то что… я тут пропала,

Пока мне больше двадцати не стало,

Пока себя я потеряла...

И я любви-то не встречала.

Хотя… был господин один.

Его тот взгляд так зацепил!

Он был прелестен и без лести,

Он видел то, что потеряла я.

Он был женат, сейчас в разводе...

Он выкупит, надеюсь, что меня,

Ведь чувствую, что он — моя судьба!

Вот только Окаа-сан не ведает о том,

Что моё сердце давно в нём.

Сейчас я примеряю маски,

Чтоб не придать душе огласки.

Чарующий тот запах ванн,

И чувствуется терпкий ладан.

Пропащей чтоб не слыть в годах,

Я наряжу ту сказку.

Мой танец покорит миры,

Мужчин, что нам приносят плату,

Чтоб только лицезреть меня,

Лишь только посетить палату,

Где в кимоно наряжена,

Ведь внешне я одарена.

Меня красавицей прозвали,

Я грацией своей слеплю,

И танец тонкой талии едва ли...

Мои глаза несут страданья,

Что я с собою принесла.

Но я надеюсь, что подарит

Мне ту свободу от терзаний

Мужчина тот в годах.

О нём мои мечты,

И музыки минорной жести.

Я буду грезить лишь о нём —

О том, кто смотрит на меня без лести.

И имя мне — Миюки Ренто.

Вы вряд ли знаете меня,

Но такова моя судьба:

Одним дарить улыбки,

С другими же шептаться до утра,

Но только одному я отдана...

Мне казалось, оттаяло.
Ну, почти.
Показалось, что можно дышать — без счёта,
Без дрожи в руке, без вопроса «зачем мне вставать»,
Без карты порезов, что стала почти незаметной.

Я почти поверила в это «налаживается»,
Как в новую кожу — тонкую, нежную,
Где вместо шрамов прорастает что-то зелёное,
Пока ещё робкое, но живое.

А потом — сутки.
Сутки, как серый вагон, что везёт меня
Мимо домов, где люди спят,
Мимо той самой тишины, что я только начала слышать.
Сутки, где цифры в кошельке важнее,
Чем строчка, что родилась в полусне.

Я вхожу в смену — и снова тело не моё,
А механизм, налаженный на «надо».
Надо. Терпи. Дотяни.
Где-то там, за стенами, живёт та, другая,
Которая пишет стихи и пьёт чай без слёз.
А я — её тень, её расходная часть,
Её «пока нет другого выхода».

Но вот что странно:
Даже в этих сутках, в этом вагоне,
В этом холоде, что въедается в спину,
Я чувствую — та, другая, не исчезла.
Она просто ждёт.
Ждёт, когда я вернусь уставшая,
Когда сниму форму, смою запах чужих проблем,
Когда сяду на край кровати и скажу:
«Я сегодня держалась. Для нас».

И это — не провал.
Это — новый вид выносливости,
Которую раньше я путала с самоуничтожением.
Теперь я знаю разницу:
Тогда я работала, чтобы не чувствовать.
Теперь — чтобы иметь право чувствовать потом.

Весна не отменяется из-за суток.
Она просто пробивается асфальт
В час, когда я иду домой на рассвете,
И вдруг замечаю: небо — не чёрное,
А серое с перламутром.
И дышится — неглубоко, не свободно,
Но — дышится.

Значит, я ещё здесь.
Значит, это «налаживается» — не обман,
Не пауза перед новым падением,
А просто — медленный, трудный,
Но настоящий путь.
Где сутки — не шаг назад,
А ещё один день, который я выбрала,
Когда могла не выбирать.

И я выбираю.
Сутки. Тишину. Стихи.
Ту, другую, которая ждёт.
И эту, уставшую, что пишет сейчас,
Пока за окном сереет рассвет
И где-то в груди —
Совсем тихо, почти незаметно —
Всё-таки налаживается.

Я никогда не просила разрешения — ни быть, ни болеть, ни падать.
Мне выдавали «надо» и «терпи» ещё в детстве, как форму одежды.
Но сейчас, в этой комнате, где никто не выключил свет,
Я беру себе право. Не прошу — присваиваю.

Право на голос — даже когда он срывается в хрип,
Даже когда слова выходят комками, не фразами.
Право на искренность — без грима «всё хорошо»,
Который трескается быстрее, чем дешёвая помада.
Право на свой собственный путь — не тот, что вычертили другие,
А тот, где я спотыкаюсь, падаю, встаю и снова выбираю
Не ту дорогу, что короче, а ту, где дышится.

Хочу, чтоб кто-то знал: за каждым моим «нормально» —
Ночь. Ночь, которую я выкупала у смерти по минутам.
Я считала порезы, как чётки, перебирала края ран,
Пытаясь вымолить у себя самой одно:
Право не быть сильной. Право лечь лицом в подушку
И не вставать, пока боль не перестанет диктовать условия.

Я торговалась с собственным сердцем:
«Ещё один день. Только сегодня. А завтра — посмотрим».
И завтра наступало. И я снова не уходила.
Не из мужества. Из того, что кот ждёт ужина,
Что в холодильнике скиснет молоко,
Что маме позвонят из морга, а она ещё не завтракала.
Я оставалась из бытовых причин —
И это было честнее любой высокой философии.

За каждой улыбкой — шрамы. Они заживали,
Но оставляли вопросы, как ожоги на плёнке:
«А если в следующий раз я не остановлюсь?
Если этот путь окажется последним?
Если я так и не узнаю, каково это — просыпаться без страха?»

Я не знаю, как лечат такие раны.
Психологи говорят о ресурсах, психиатры выписывают рецепты,
Подруги советуют «просто отвлекись».
Но никто не говорит главного: эти раны — не ошибка.
Это был мой язык до того, как я выучила слова.
Это были мои письма к себе, когда никто другой не писал.
Это была моя азбука Морзе в полной тишине:
Короткий сигнал — боль, длинный — «я ещё здесь».

Теперь я учусь говорить иначе.
Медленно. Трудно. Без гарантий, что меня поймут.
Каждое слово даётся с усилием,
Как первый шаг после долгой болезни:
Ноги ватные, колени дрожат, хочется сесть обратно.
Но я стою.

И эти линии на коже — теперь не приговор.
Они — карта. Карта моего возвращения.
Здесь — точка невозврата, здесь — передышка,
Здесь — я впервые сказала «нет»,
Здесь — я впервые попросила помощи,
А здесь — я написала это стихотворение.

Они не исчезнут. Они — часть меня.
Но теперь я смотрю на них не как на улики,
А как на дневник, который вела моя кожа,
Когда душа потеряла голос.
И я больше не прячу их. Я показываю их тем,
Кто тоже учится говорить.

Потому что, возможно, где-то есть кто-то,
Кто сейчас сидит в тёмной комнате,
Держит в руке лезвие и думает:
«Я одна».
И я хочу, чтобы этот кто-то знал:
Ты не одна.
Я тоже считала порезы, как чётки.
Я тоже выбирала между завтра и никогда.
Я тоже не верила, что когда-нибудь смогу
Говорить об этом без дрожи в голосе.

И вот я здесь.
С этой исповедью.
С этой картой на коже.
С этим голосом — хриплым, неуверенным,
Но — моим.

И это уже не победа.
Это — жизнь.
Медленная. Трудная. Без гарантий.
Но — вслух.
И этого достаточно.

Который раз я в этот кювет?

Пишет переплёт

Очередной заезженный сюжет

Про Шотландский мёд.

Отец и сын опять вдвоём

Разводят дружно мёд,

Но с новым королём

Приходит новый лёд.

Да, опять эти двое пиктов,

Оставшиеся одни.

Не имеющие реликтов,

Оставленных от семьи.

И варят только этот мёд,

Хмельной и крайне горький.

Король-то новый к ним придёт,

Устроит им по порке.

— Ну что? Старик, ты посуди!

Я тебе, старый, готов показать.

Ну что тебе хмельной пурги

Рецептик рассказать?

— Эта «хмельная пурга»,

Как ты её зовёшь,

Моя семья, моя родня,

Что в небе меня ждёт.

Не расскажу я им в глаза,

Моей родне и братьям,

Когда всплыву на небеса,

В глаза смотреть. Ну как я?!

— Не хочешь ты? К сыну с прутом,

Огнём горячим, раскалённым,

Да с небольшим ручным трудом,

Покажем, кто тут бережённый!

Сначала руки мы проткнем,

Потом и в ноги сменим!

От болевого шока он

Выживет?! Проверим!

Много времени ещё

Король пытал отца.

Оба потеряли счёт,

И оба не кричат.

— Слушай, старый, я уже

Устал. Ну посуди!

Столько времени к тебе...

— Я расскажу, но отпусти.

О! Как обрадовались те

От слов таких визита

(Не описать их радость мне)

Король и инквизитор!

— Да ну! Ты сдался, старый?

— У королей лишь «ну», да «ну»?

— Опять ты хочешь травмы?

— Ладно, ладно. Я скажу.

Но у меня условья есть!

— Любые, старый, хоть мой трон.

— Трон? Ну нет, но сдал за честь!

— И мой тебе поклон!

— Я два условия за мой

Ставлю хме'льный мёд!

Чтоб сына отпустил домой,

Меня же брось об лёд!

— Ты хочешь, чтоб тебя убил?

— Убей и будь доволен!

Я сына своего растил

Не чтоб утоп он в море!

И пусть он знает, что отец

Его и ныл, и плакал!

И пусть расскажет ему чтец,

Как он и пуст, и жалок.

Скажи, что дал мне сумму,

Как земли все у Уэльса!

Что убежал я к другу,

К жадности, до беса!

— Не хочешь ты, я полагаю

Смотреть ему в глаза?

— Я тайну! Тайну открываю,

Что уж живёт века!

Его растил я с этой мыслью,

Взведённую до пиков!

И он и я — мы оба смыслим,

Что племени мы пиктов!

— Я согласен. Старый, ты

Не любишь горе-сына!

Будь тобой, я б в притык

Рассказал, как милый!

Я рассказал бы все, как чтец,

И ушёл на том.

Мне семья важнее мечт

О мёду' хмельном!

Мне семья! — я не шучу. —

Семья важнее трона!

— Не могу, но так хочу

Лицо его потрогать!...

Сказать, что я — плохой папаша.

Что сильно согрешу.

Чтоб не был он таким, но страшно.

Нет-нет, я не могу.

В итоге рассказал старик

Всю правду — и убит, какое горе!

Но так устроен этот стих! —

Кто-то прыгнет в море.

Эх, Гейне, сны твои печальны.

Всё одно во грёзах тебе снится!

Ведь на свадьбах встречи не случайны,

Это цепочка действий, вереница!

Ведь как ты мог попасть туда

Без приглашенья или вести?

И почему тебя всегда

Глазами тычут лишь к невесте?

И почему она всегда

С другим идёт к венцу!

Ведь никакого же труда

Дать в рожу подлецу!

Франтик этот… Кровь кипит!

Возьми его за шкирку, Гейне!

Чего с твоею он сидит?

Отсюда вон его в одно движение!

Всегда ты пишешь здесь про сон:

«Он вёл «Любовь мою»...» — и прочье.

Так раз «Любовь твоя», пижон,

Так разорви лжемужа в клочья.

Раз пишешь так ты сам, 

Что бес всё шепчет это, 

Так не ведись же на обман,

Душа романь-поэта!

Ведь ты романтики игрок,

Так вырви бесу очи!

Не стой ты, как стоит сучок,

Когда пилят их ночью!

Эх ты, поэтишка-профан,

Раз любишь — вырывай, чтоб с болью

Свою любовь, а всех обман

Не относись с такой любовью.

И не боись ты мертвецов.

Что мёртвый может сделать?

Возьми ты пару жеребцов

И в поле мчись ты смело.

В лесу ты к даме не кричи,

Не спрашивай их дело.

Возможно, лепят куличи,

А может, гроба тело.

Но все равно поэт ты, Гейне,

Хороший, что еще сказать.

Не возникает и сомнения,

Как это можно доказать.

Сдерживайся, не поддавайся

Эмоциям, что внутри тебя.

Никому не открывайся,

Запри всё своё в себя.

Сдерживайся, не ругайся,

Не кричи и не судим будешь.

Главное, не сдавайся.

Не кричи и плохо не поступишь.

Каждый раз в жизни, когда кричал,

Кто-то из ближних плака'л.

И кое-что мудрое я узнал:

Что нужно держаться, как на стене плакат.

А на плакате буквы:

«Не дай другим плохого».

Никакой брюквы,

Всё по делу, ноль дурного.

Сдерживайся, не делай

Ничего, что тебе хорошо.

Своей радостью опьянелой

Ты б по другим прошёл.

Лучше быть камнем гранитовым,

Всё должно быть стабильно, как серый бетон,

Чем для другого счастья губительным,

Как летящий в ядро ошалелый нейтрон.

*рабам, ставшими таковыми внезапно, бывшими мирными гражданами*

В темницах нет лошадей.

Чего ж ты глядишь сквозь решётку?

Там толпы, толпы людей:

Жадных, блудливых, никчёмных.

В темницах нет лошадей.

Так чего ты мечтаешь о ветре?

Сейчас ты уже не жокей,

Сейчас ты лишь раб в своей клетке.

В темницах нет лошадей.

Так чего ты дрожишь так в цепях?

Ты будто галопом в душе

Скачешь свободой в полях.

В темницах нет лошадей.

В ней лишь в латах сокрыта охрана.

Их глаза, словно вспышки огней,

Полны гнева, презренья, тумана.

В темницах нет лошадей.

Почему же ты хочешь стать ко'нем?

Ты заперт в клетке людей.

Лошадей не бывает в неволе.

Поле шахмат: чёрный и белый.

Фигуры стоят, как положено, в ряд. 

Король — Королева: вместе посмели

Встать. И стоят… И стоят… И стоят...

Квадраты цветные: белый и чёрный.

Король стоит в своей белой фалде

С королевою рядом блаженный, влюблённый.

Квадрат E один, квадрат один D.

И вроде прекрасно! Свет и любовь! 

Любовь у них чистая, смелая.

Но у белых в шахматах чёрная кровь,

А у чёрных, соответственно, белая.

Сделано было так для войны:

На начальных квадратах стоят короли,

А цвет, на котором стоят короли,

Тоже был сделан так для войны.

Белый король на чёрном стоит,

А чёрный стоит на белом.

Но вдруг умирает король: убит!

А крови не видно под телом.

И это же значит для короля:

С королевой не свидишь гармонию.

Она рвется в бой, её тянет война,

А ты же скрываешь агонию.

И как не любил бы, клял бы богов,

Как не старался бы, гордый,

Под вами квадраты разных цветов:

Чёрный и белый… белый и чёрный...

Прости, но сегодня мне придётся уйти,
Чтобы снова крылья свои обрести,
Чтобы прошлого след с собой унести,
Чтобы новую жизни ветку вести,
Чтобы счастье вновь нам найти...

Поведаю о нашей жизни гадкой,
О тёмной глади непонятной.
Вести тебя я больше не смогу,
Ведь скоро в Лету упаду...
Но знай, что я тебя люблю.
Покинуть этот мир придётся,
Иначе нить судьбы порвётся —
Ведь к Мойрам путь скоро гнётся...

А всё началось почти на закате:
К Гекате с собою тебя мы позвали,
Ночей та владычица, и мы это знали.
Но вот на нашу Горгону напали,
Мы дружно, конечно, ей помогали...
Вот только зря ты на неё посмотрел —
Тебя её взор смерто-камнем согрел.
Был выход только один — путём Мойр водим...
У Клото всё просто: она нити прядёт,
У Лахесис твоя нелёгкая судьба слывёт,
Мне лишь только Атропос мешает доплыть
—
Ведь на конце её ножниц твоя сейчас нить.

Отправилась я в путь,
Конечно, вряд ли я вернусь.
Надеюсь На злого Аида там не наткнусь.
Арахна мне в помощь — соткёт мне лже-нить,
С твоею потрёпанной их заменить,
Чтоб Мойрам солгать
И жизнь твою не обрывать!
Прости, но сегодня мне придётся уйти,
Чтобы снова крылья свои обрести,
Чтобы новую жизни ветку вести,
Чтобы счастье вновь нам найти...

Я был хорошим абсолютно для всех:

Для близких, для чужих, для детей и для тех, 

Кто бессовестно лепил из души моей клоуна, 

Веселого актёра, живого и мёртвого. 

Я думал, что в этом мораль этой жизни -

Быть хорошим для всех, помогать, быть открытым. 

Но в какой то момент все изменилось, 

Я стал злым и обиженным, и типо сердце разбилось? 

Я не желал причинять людям зла, 

Но слова те ужасные стали частью меня. 

И мыслям страшным конца я не видел, 

Я был зол, зол, и мир ненавидел. 

Люди просто швыряли за то, что я жив, 

Они просто были злыми, без капли души. 

И я стал таким же под камнем Сизифа, 

100 раз сделай добро и снова всё мимо. 

И по сей день я горю в этом пламени - 

В пламени злобы на себя и на мир. 

И по сей день я борюсь с тем, что намертво

Вживилось в меня, словно в сладостный пир. 

Тишина и свобода,
Одинокий ворон
Летает по просторам,
Гибко облетая всё.

Ищет, где приземлиться, —
Ведь он остался дома.
В снежную зиму
Не улетел с птицами чужими.

Но хочется такого, чтобы
Было всегда:
Не жар не холод,
Не обжирательство не голод.

Скачет на лошади джигит,
Его душа ярче пламени горит.
Провожая восход и закат,
Нож бросая в огонь,

Свеча влюблённости горит,
И мысли джигита освещая,
О девушке в национальной одежде —
Всё думает о ней джигит.

Сон — мечты его рисунок,
Цветок влюблённости срывая,
Допивает кофе свой джигит,
На верховую езду он спешит.

Бросается в бой храбрый солдат —
Началась беспощадная война.
И каждый умерший в бою солдат —
Теряет сына любящая мать.

Большая честь и уважение
Воспитавшей сына матери,
И тем, кто бросился защищать своих,
Не забудет родина-мать!

Кто-то вернулся, а кто-то нет
Из храбрых героев-солдат.
Не забудем павших за родину
Наших защитников-солдат.

На войне, сильно веря в победу,
Мама смотрит сыну в глаза.
Нехотя, со слезами на глазах,
Мама отпускает в бой молодого бойца.

Текут слёзы, обжигая их щёки,
У матерей храбрых солдат.
С болью в сердце верят,
Что с боя вернётся их любящий сын.

И вот уже стоит большая рота
Храбрых молодых солдат,
Готовых броситься в бой,
Чтобы был мир над головой!